В чистенькой столовой, украшенной пейзажами родной природы, к Контролерам свободно подходили заключенные и совершенно искренне рассказывали о своем житье-бытье. Это были добродушные, открытые люди, вовсе не сломленные жизнью и, главное, чрезвычайно желающие исправиться, искупить свою вину перед Великой Родиной.
- Я теперь стыжусь содеянного и, хотя мне очень жаль терять здесь лучшие годы, прекрасно понимаю: это единственная возможность обелиться, смыть с себя грехи и начать новую жизнь. Даже если б каким-то чудом я избежал наказания, угрызения совести все равно не дали бы мне полноценно трудиться, превратили б мое существование в пытку...
- За что сидите? - осведомился Второколенный.
- Подрывная деятельность.
- А именно?
- Провел серию опытов, опровергающих постулаты гениального академика Лысенко.
- И кто вас разоблачил? После паузы:
- Моя жена. Как выяснилось, она всегда подозревала во мне врага.
- А сегодня как вы оцениваете свои опыты?
- Сама постановка вопроса была неправильна. Недопустима, я бы даже сказал. Нужно строить здание науки не на отрицании, а на созидании...
- Вам известны случаи гибели заключенных в этом лагере? - спросил Второколенный очередного собеседника.
Тот потер переносицу, покачал головой и, улыбнувшись, заговорил ровно и звучно. Он был явно рад, что может, не расплескав, донести до Высокого гостя все, что должен.
- Скоро выйду отсюда... Я освоил две нужные профессии: бульдозериста и механика. Мои руки теперь всюду найдут применение. Раньше был настоящим бумажным червем: месяцами не вылезал из пыльного кабинета, бесполезно перекладывал бумажки. Оказалось, что я совершенно не знаю жизни, и все мои бредовые фантазии именно от этого...
Когда бывший гуманитарий говорил, Второколенному чудилось - на грани слышимости - жужжание реле. Контролер понимал, что дальнейшие расспросы ничего не дадут, но должен был испробовать любую возможность. Психоанализаторы показывали Второколенному, что респонденты искренни и нет следов действия каких-либо наркотических препаратов или гипноза. Не подкопаешься...
Бывшие гуманитарии (нередко в очках, а порой даже в пенсне) с удовольствием показывали свои огрубевшие, натруженные руки, с окаменевшими мозолями, поломанными и расплющенными ногтями, с несмываемой чернотой, въевшейся в кожу и ногтевое ложе.
- Скажите, а часто у вас бывают несчастные случаи? - продолжал бить в одну точку Контролер, расспрашивая самого солидного из зэков (по виду явного старожила). - Сколько людей из вашего барака погибло за последние три года?
Старик был несколько смущен подобным вопросом.
- Я не знаю официальной статистики... - Он словно бы извинялся за свою неосведомленность. - Начальство вам обязательно предоставит полный отчет. Затем поднял на Контролера свои чистые, честные глаза. - Вы думаете, здесь превышен обычный процент производственного травматизма? Может, и так. Ведь мы - неумехи. Нас учат как могут. Но есть же, как говорится, клинические случаи...
Второколенный был уверен, что в целом тюремные показатели совпадают с уровнем травматизма в свободной экономике. Но вдруг именно на этот раз?.. Вдруг живые люди смогут опровергнуть мертвые цифры?
- У вас есть замечания, просьбы, предложения, как изменить режим содержания? - на прощание задал он традиционный вопрос.
Вперед выдвинулся немолодой сутулый человек с поразительно умным лицом. В глазах его тлела боль уничтоженного таланта. Он нервно потирал руки. Левое веко подергивалось, руки слегка дрожали. Он единственный портил картину райского умиротворения.
- Не ломайте ничего, пожалуйста. Ломать - не строить. Будет только хуже. Жизнь устоялась. Каждый знает правила и наилучшим образом - из возможного, конечно, - делает свою судьбу.
Слова его не понравились первому секретарю обкома, но он старался не подать виду. Начальник же лагеря набычился и кусал губы. Он ни за что не простит этого монолога интеллигентику. Оба они не понимали, что такой вот нестандартный ответ едва ли не самый лучший аргумент в защиту Эксперимента.
Кавалькада легковых машин миновала лагерные ворота и устремилась к городу, но другим маршрутом - как пожелал Высокий гость. Второколенный путешествовал по Союзу один. Он очень надеялся увидеть нечто такое, что пропустит его чванливый босс. Уж он-то, мобилизовав всю свою хитрость и профессиональный нюх, не даст запудрить себе мозги и выведет на чистую воду всю эту шайку. А заодно разоблачит в глазах Галактической Лиги некомпетентность и продажность нагло рвущейся к власти расы асвенситов. Один Хай-би-бо чего стоит!..
- Ну а поселения? Где они расположены? - спросил Контролер первого секретаря обкома. Ему почему-то казалось, что ответ будет неожиданным, даже оглушающим.
Сановник неопределенно повел рукой. До самого горизонта вдоль шоссе тянулись ровные ряды длинных ярко-голубых бараков с нумерованными крышами. Перед некоторыми из них копошились люди. Справа - за зеленой змеей лесопосадок - поднимался частокол дымящихся заводских труб. Второколенный не сразу понял, что речь идет об этих самых бараках.
- И как далеко они простираются?
Обкомовец прищурился, почесал щеку и наконец проговорил доверительным тоном:
- На две тысячи километров... - И замолчал, наслаждаясь произведенным эффектом. - Буду совершенно откровенен. Процесс перевоспитания редко бывает быстрым и легким. Одни излечиваются за год-два. Многие задерживаются здесь надолго.
Да, этот ответ оглушил Второколенного. Оглушил своей будничностью. Ведь Особая комиссия, конечно же, знала статистику и все основные факты. Спутники давали весьма качественную телеметрию и фотоснимки. Но это была отстраненная информация - холодная и сухая. Только здесь, на месте, можно прочувствовать ее каждой клеточкой и понять глубинную суть.
Чиновник говорил об этих двух тысячах километров как о чем-то само собой разумеющемся. И единственный слушатель - пусть даже против воли начинал верить, что да, действительно, иначе и быть не может, потому что не может быть никогда. Этот мир - основной продукт Эксперимента - вызывал у Второколенного ужас. Удушающий, вселенский, темный, обрушивающийся с небес и вдавливающий в землю по самую макушку. И ведь ничегошеньки нельзя сделать. Все или довольны своим существованием, или давно смирились. Иной жизни никто себе и не мыслит...
17
Вот и подошла к концу Генеральная проверка. Завтра - в полном соответствии с графиком - инопланетяне поднимутся на станцию "Миротворец-316".
Ничто не может помешать достойному завершению их большой, наиважнейшей и, конечно же, многотрудной работы. Дороги блокированы, поезда отменены, небо закрыто. Введен в действие план "Пустыня". Любой движущийся объект, обнаруженный в закрытой зоне, подлежит немедленному уничтожению. Это касается и транспорта МГБ. Впрочем, есть одно-единственное исключение: международный транссибирский экспресс...
* * *
На перроне толчея. Толчея не праздничная, а прощальная - лица грустные или озабоченные. Подозрительно много прощающихся молодых мужчин, немало здесь и крепких стариков, похожих на статуи, высеченные из гранита, ладных, спортивного вида девушек и могучих матрон с железной хваткой здоровенных ручищ.
Узловая станция. Стоянка двадцать минут. Транссибирский экспресс. Первый путь... Властвовала здесь знакомая мелодия, едва сочащаяся из черных "тарелок" громкоговорителей. Бастану вдруг показалось, что все стоящие на перроне стали приплясывать - сначала едва-едва, незаметно, потом чуть явственней. Все в одном ритме. Понятно в каком... Та-а-а-да-да-дада, та-а-а-дада-дада-да-да-да... И Бастан тоже стал приплясывать. Ни в коем случае нельзя выделяться в толпе, ведь каждую секунду на тебе скрещено по меньшей мере полдюжины внимательных взглядов. А почти все защитные механизмы вышли из строя, и спецсредства израсходованы.
Бастан провожал в Москву Николая Илгазова. Добыл ему билет в вагон "СВ", хотя билетные кассы на всем протяжении магистрали уже не первый день были закрыты.