– У парадного входа сейчас никого нет, – прошептал он, подойдя поближе. Станьте у крыльца, только чтобы не видно было ваших лиц. Я мигом приведу лошадей!
И с этими словами он ринулся к конюшне и исчез за деревьями.
Они подошли к крыльцу и, шепотом продолжая разговор, стали дожидаться его возвращения.
Не прошло и минуты, как им уже подвели лошадей: одну вел Уэлфорд, другую – Дэнси.
Дэнси так был поглощен золотой монетой, блестевшей на его ладони, что и не подумал вглядеться в лицо того, кто ее дал.
– Вот это удача, Уилл! – сказал он, обернувшись к товарищу, когда оба всадника отъехали. – Выходит, служить на конюшне выгоднее, чем махать топором. Коли все будут такие щедрые, как эти, мы с тобой неплохо заработаем за нынешнюю ночь!
Уэлфорд молча кивнул и, пожав плечами, злорадно ухмыльнулся, но, так как было темно, ничего не подозревающий лесник не заметил этой ухмылки.
Тут к ним подошел Грегори Гарт с большой кружкой эля, которую он, надо полагать, тайком нацедил в подвале, и разговор прервался или, вернее, зашел о чем-то другом под звучный аккомпанемент громко булькающего эля, которым они тут же стали угощаться.
Глава 36
АРЕСТ РЕШЕН
Оба шпиона, продолжая разговаривать шепотом, ехали по аллее, и, только когда наконец выехали из ворот Каменной Балки на проезжую дорогу, они перестали опасаться, что их услышат, и заговорили громко.
– Вот это так будет фурор! – промолвил Скэрти, обращаясь, по-видимому, не столько к своему спутнику, сколько к самому себе.
– Какой фурор, капитан? – спросил Стаббс.
– Если захватить это гнездо заговорщиков.
– Да, черт возьми!
– Меня за это произведут в полковники, это уж как пить дать, а вы, мой достойный корнет, станете капитаном Стаббсом!
– Здорово! А почему бы нам не попытаться захватить их?
– Да просто потому, что мы не можем этого сделать. К тому времени, как мы разбудим наших бездельников и вернемся с ними туда, все разъедутся. Я видел, что заговорщики уже собирались расходиться, поэтому я так и торопился уйти. Да, – продолжал он задумчиво, – мы не успели бы их захватить, они, конечно, уже рассыпались бы на все четыре стороны. А кроме того, ведь и он мог бы скрыться, воспользовавшись темнотой. Ищи его потом! До остальных мне нет дела! Мне надо захватить его, а это лучше сделать при дневном свете. Завтра он будет в моих руках, а послезавтра мы его препроводим коменданту Тауэра, затем – в «Звездную палату» и, наконец, – на эшафот!
– Ну да, это все так, капитан, – сказал Стаббс, до ушей которого дошла только часть этого монолога. – А вот насчет нашего почтенного хозяина, сэра Мармадьюка – его вы не могли бы захватить?
– В любое время, ха-ха-ха! И послушайте, Стаббс! Я должен вам сказать словечко по этому деликатному вопросу. Ведь я обещал вам повышение в чине. Королева по моей просьбе позаботится о том, чтобы вы его получили. Но вы можете рассчитывать на мою поддержку только при одном условии – при одном условии, слышите?
– Слышу. Но какое же это условие, капитан?
– Чтобы вы ничего не рассказывали о том, где вы были, что вы слышали и видели нынче ночью, до тех пор, пока я сам не позволю вам говорить.
– Ни словечка, клянусь честью! Обещаю вам!
– Прекрасно. Держите ваше обещание, мой достойный корнет, это в ваших же собственных интересах, если вы хотите, чтобы вас называли капитаном. Со временем вы, может быть, узнаете, почему я требую, чтобы вы молчали, и тогда вы все поймете. А пока – ни слова о том, где мы были ночью, никому, а главное – сэру Мармадьюку Уэду. Так-то, мой благородный сэр! – продолжал он, разговаривая сам с собой. – Теперь я нашел средство, которое растопит лед вашего аристократического высокомерия! И ты, равнодушная красавица! Если я хоть что-нибудь понимаю в женщинах и не ошибся в тебе, то, прежде чем взойдет новый месяц, который оказывает на женскую природу такое загадочное влияние, я обращу в прах твое равнодушие и заставлю тебя открыть пылкие объятия и, прижав к сердцу Ричарда Скэрти, воскликнуть: «Будь моим, дорогой! Моим навсегда».
И, словно не в силах сидеть в седле, Скэрти возбужденно приподнялся на стременах, как если бы он уже чувствовал эти трепещущие объятия. Но через минуту он уже сидел опустив голову, полный неуверенности и сомнений.
Неосторожное движение снова вызвало у него боль в раненой руке, и это напомнило ему целый ряд унизительных обстоятельств – поражение на поединке, найденную перчатку, подозрения насчет соперника и свидание, почти подтвердившее его подозрения.
Все эти воспоминания, вызванные болью в еще не зажившей ране, нахлынули на него сразу и мгновенно разрушили его мечты о победе; как ни успешна оказалась его шпионская вылазка, он вернулся в усадьбу сэра Мармадьюка мрачный и в угрюмом молчании ехал по тенистому парку.
Он знал, где находится спальня Марион. Выехав на аллею, которая вела к дому, он устремил взгляд на ее окно; ему показалось, что он увидел женскую фигуру, мелькнувшую за занавеской подобно белой нимфе, исчезающей в тумане.
Он остановил коня и долго не отрывал глаз от ее окна, но не увидел ничего, что могло бы хоть сколько-нибудь его утешить. В комнате было темно, и холодный блеск оконного стекла вызывал в его душе безнадежное уныние; убедившись, что его воображение сыграло с ним шутку, он мрачно поехал дальше.
Однако это было не так: тень, мелькнувшая за окном, которую он принял за игру воображения, была Марион Уэд; уже не первый раз она подходила к окну, с тех пор как сестры увидели удаляющихся всадников.
Они не стали после того зажигать лампу и в темноте улеглись в постель.
Что им еще оставалось делать? Если даже то, что они видели, грозило кому-то бедой, разве они могли предотвратить ее?
Конечно, если бы Марион была уверена, что беда грозит ее возлюбленному, она не легла бы спать.
Но она все равно не уснула, потому что, хотя этот ночной отъезд капитана кирасиров и корнета мог и не иметь серьезного значения, тяжкое предчувствие, которое сегодня с утра не давало ей покоя, невольно вызывало у нее тревожные опасения.
Слишком позднее было время для каких-нибудь эскапад или развлечений в этой сельской местности, где все, даже и записные гуляки, давно уже завалились спать.
Более часа кузины лежали рядом, обсуждая этот загадочный отъезд. Обе они были в полном недоумении и терялись в догадках, тщетно пытаясь объяснить себе таинственное поведение Скэрти и его корнета.
Наконец Лора, которую, в конце концов, вовсе уж не так интересовало это происшествие, что бы оно ни означало, мирно уснула, предвкушая удовольствие увидеть во сне Уолтера.
Но бедняжке Марион было не до сна. Образ Генри Голтспера стоял перед ее глазами, и сердце ее сжималось от страха за его жизнь.
Она даже не пыталась заснуть. Осторожно выскользнув из постели, так, чтобы не разбудить Лору, она подошла к окну, вглядываясь в даль, потом несколько раз прошлась по комнате взад и вперед и снова остановилась у окна; постояв так несколько минут, она села на подоконник, укрывшись за шелковой занавеской, и так просидела несколько часов, жадно прислушиваясь к каждому звуку, к шуму дождя, барабанившего по крыше, террасе и деревьям, напряженно вглядываясь в темноту, прорезаемую вспышками молнии, и стараясь разглядеть, пока длился этот ослепительный свет, каштановую аллею, по которой уже столько времени назад уехали и, может быть, вот-вот вернутся ночные путешественники.
Ее бодрствование не осталось без награды: они действительно вернулись по той же самой аллее, вдвоем, – Скэрти и Стаббс.
– Слава Богу! – прошептала Марион, увидев приближающиеся две фигуры. – Их поездка, какова бы ни была ее цель, теперь окончена. Надеюсь, что это не касалось его!
Придерживая штору и укрываясь за ней, Марион оставалась у окна, пока всадники подъехали к дому. Но густой мрак за окном не позволял ничего разглядеть, и она только по стуку подков поняла, что они проехали под ее окнами и, обогнув дом, въехали во двор, а спустя несколько секунд она услышала, как за ними с шумом захлопнулись тяжелые ворота.