Увидеть Матвея сделалось навязчивой идеей Золотарева. Его потянуло туда, на Матуа, к Матвею, как грешника влечет к свидетелю своего падения. И хотя он осознавал опасность для себя подобной авантюры, да еще в присутствии такого надсмотрщика, но всё же решился и под предлогом необходимости показаться переселенцам на Октябрьских праздниках отправился на острова.
Теперь они возвращались после митинга в Южно-Курильске, объезжая остров за островом, приближались к Матуа. Волна под носом катера шла мелкая, погода на острове не предвещала ничего неожиданного и, судя по всему, время на суше им предстояло провести без особых приключений.
- Чего там, они у вас тут все дымят! - Он снисходительно потрепал спутника по плечу. - Волков бояться - в лес не ходить.
- А вы посмотрите, Илья Никанорыч, - оробел тот от его фамильярности, но поддакивать ему все-таки не стал, - шлейф-то у него с чернецой.
- Все они тут у вас с чернецой, - снова отмахнулся Золотарев, но, тем не менее, опасливо прислушался к безмятежной тишине острова, плывущего им навстречу, - перезимуем!
Остров спускался к воде ровными, поросшими густым ольховником террасами, по которым, словно идя на приступ сопки, карабкался к ее дымящейся вершине береговой поселок. В постройках еще преобладал восточный фасон, легкие, похожие на скворешники, с плоскими крышами коробочки в обрамлении аккуратных палисадников, но местами в это хрупкое, почти карточное царство уже грубовато врезались первые челны среднерусских пятистенников: тяжеловесная поступь России медленно подминала под себя воздушный орнамент японской архитектуры.
Но - странное дело! - чем ближе катер выруливал к берегу, тем круче и непрогляднее становилась снаружи явь: вязкий, клубящийся туман, сворачиваясь всё гуще и гуще, полз над самой водой, вплотную подступал к иллюминаторам. И вскоре сквозь эту вату, сквозь сомкнувшуюся вокруг катера тишину, сквозь обшивку, оттуда, с острова, до Золотарева добрался-таки сдавленный, будто спросонья, гул, от которого он впервые всерьез встревожился: "Чем чёрт не шутит, еще и впрямь взбесится!"
- Слышите? - Ярыгин тревожно напрягся, задеревенел. - Точно вам говорю, неспроста расфыркался, неспроста.
- Чего заранее в колокола бить, - в сердцах огрызнулся Золотарев, срывая на спутнике собственную досаду, - не горит ведь, понадобится обуздаем.
- Эх, Илья Никанорыч, дорогой товарищ Золотарев! - неожиданно прорвало того. - Будто вы порядков наших не знаете, ведь случись чего, виноватого всё равно найдут, не посмотрят, что стихия. Опять со стрелочника начнут, опять с Ярыгина спросится...
"Помяла, видно, мужика жизнь, повыламывала! - заскребло у Золотарева на сердце. - Только с кого теперь спросится, еще неизвестно, то ли с него, а то ли и с тебя, Илья Никано-рыч!"
Золотарев давным-давно усвоил, что для него, как для сапера, каждый шаг может стать последним, слишком много смертельных ловушек было расставлено в том поле, где он когда-то решил искать себе своего попутного ветра, причем зашел теперь туда так далеко, что оборачиваться уже не имело смысла. И однако же всякий раз, когда перед ним возникала очередная опасность, сердце его начинало опадать и томиться.
- Пронесет, - он бесшабашно успокаивал скорее себя, чем Ярыгина, - а не пронесет - ответим: не мы первые, не мы последние.
Сверху в каюту заглянул вахтенный матрос и, не скрывая озорной издевки, осклабился:
- Волна у берега, товарищ Ярыгин, - но глядел он при этом почему-то на Золотарева, - к пирсу не подойти, придется в лодочке покачаться, на ветерку...
И тут же скрылся, оставив дверь на палубу распахнутой. Мысленно чертыхаясь, Золотарев подался к выходу с умоляющей скороговоркой Ярыгина за плечом:
- Здесь, Илья Никанорыч, рядом, рукой подать, с непривычки, оно, конечно, покачает маленько...
На палубе можно было двигаться только наощупь: волглая муть плотно запеленала окружа-ющее, спирая дыхание липким, с явной примесью серы воздухом. Казалось, что некая сила медленно протаскивает их сквозь огромное дымовое отверстие, в конце которого гудела им навстречу клокочущая лавой топка. "Вот сиротское счастье, - досадовал он, пока цепкие руки вахтенного помогали ему перебраться в ускользающую из-под ног лодку, - все тридцать три несчастья сразу!"
Почти не ощутимая в океане зыбь, приближаясь к бухте, дыбилась высокой волной, кружев-ной пеной вскипая у самого борта. Силуэты матросов на веслах еле проглядывались, голос рулевого звучал протяжно и гулко, как из колодца:
- Правые, греби, левые, суши весла!.. Правые, греби, левые, табань!.. Синьков, суши!..
Причалить удалось не сразу, лодка несколько раз проскакивала мимо пирса, едва не врезавшись в его смоляные сваи. После трех неудачных попыток лодка наконец-таки пришвартовалась, и тут же чья-то услужливая ладонь выплыла сверху на помощь высокому начальству:
- Товарищ Золотарев, хватайтесь крепче, не стесняйтесь, мы, курильчане, - народ выносливый!
Определив под собою твердый настил пирса, Золотарев облегченно было вздохнул, но почти одновременно он почувствовал под ногами короткое сотрясение: почва чутко отзывалась на глухой гул внутри острова. "Час от часу не легче, - вяло пожимая протянутые к нему руки, он едва различал лица и голоса, - из огня да в полымя".
Последним перед ним, прямо у него из-под локтя, вынырнул взъерошенный горбун в полу-военной фуражке и, устремляясь к нему снизу вверх острым, в жесткой щетине подбородком уперся в гостя колючими глазами:
- Давно ждем, товарищ Золотарев, накопилось много неотложных вопросов. Сами знаете: кадры решают всё, а с кадрами у нас неувязка получается. Рвач на острова бросился за длинным рублем, за веселой жизнью, как моль, никакой пользы, только жвачный аппарат в ходу, а нам бы, товарищ Золотарев, фронтовиков побольше, горы бы своротили! - Горбун вцепился в него, продолжая и по дороге сердито пыхтеть рядом с ним. - Я двадцать лет на кадрах сижу, собаку, можно сказать, на этом деле съел, меня на мякине не проведешь, я про свой контингент знаю больше, чем он сам про себя...
Сама судьба посылала этого гнома на выручку Золотареву: теперь он мог навести справку о Матвее, не привлекая особого внимания со стороны. Золотарев толком не в состоянии был бы объяснить сейчас даже самому себе, зачем, почему, для какой надобности загорелось ему непре-менно увидеть своего давнего знакомца, но эта потребность была в нем настолько сильнее дово-дов логики или разума, что уже не было силы, способной остановить его в этом рискованном предприятии.
- Правильно ставите вопрос, разберемся сообща, как говорится, не отходя от кассы. - Он спешил не упустить плывущей к нему удачи. - Вместе подумаем, как исправить положение, товарищ... Как вас, извините?
- Пекарев моя фамилия... Михаил Фаддеевич. - Резкий голос горбуна даже пресекся от обиды, таким, видно, несуразным показалось ему, что остались еще на земле люди, которые могут его не знать. - С двадцать пятого года в органах, бессменно на спецчасти.
- Да, да, мне докладывали, - мгновенно слукавил Золотарев, торопясь ублажить самолю-бие кадровика, - рад познакомиться. Если дело горит, я готов хоть сейчас заняться вашим вопросом.
Тот снова вскинул к нему свой щетинистый подбородок и, уже толкая перед ним дверь с табличкой местного отдела Гражданского управления, догадливо проник в него зоркими глазами:
- Как прикажете, товарищ Золотарев, как прикажете, у меня в хозяйстве всегда полный ажур, любую справочку мигом выдам. Только у нас по обычаю полагается сначала приветить гостя, тем более - праздник. Придется вам отведать нашу хлеб-соль.
И, обогнув Золотарева, горбун двинулся в глубь широкого коридора, жестом приглашая его следовать за собой.
3
Начало в отдельном закутке итеэровской столовки было почти официальным: наливалось по маленькой, говорилось с умеренной торжественностью. Тосты выстраивались по чину, от старшего к младшему, чему соответствовало содержание речей, за которым строго следил председательствующий, колчерукий мужик лет сорока, в форменном, но без знаков различия френче, на котором пестрела вытертая до блеска орденская планка.