Андрей Иванович скривился в усмешке:
– Ладно, подойдет время, выясним – колдун он или моргун.
– Ты не отмахивайся! – крикнула от стола Надежда. – Отвечай прямо: пойдешь или нет? А то сами сходим. Хуже будет.
– Хорошо, схожу, – сдался он. – А вы соберите мне поесть да в сумку положите чего-нибудь… С собой, на дорогу.
Сенечка Зенин жил возле церкви у Ильи Евдокимовича Свистунова, бухгалтера из райфо. Свистунов был человек хозяйственный, жил в пятистенном доме, детей не имел.
Зенину сдавали горницу с отдельным входом и готовым столом: молоко, яйца, жирные щи. По праздникам блины, драчены и брага. И за все это Зенин платил по рублю в сутки. Хозяйка, кривобокая Матрена, отзывалась о постояльце уважительно: не пьет, не курит. Одно плохо – иконы вынес из горницы.
Андрей Иванович застал Сенечку и Зинку дома; они сидели за столом и пили чай с конфетами, шумно втягивали воду с блюдцев и громко причмокивали языком.
Нельзя сказать, чтобы их смутил приход позднего гостя, Зинка даже обрадовалась, заулыбалась, но покраснела, как недозрелая вишня.
– Садись с нами чай пить, дядь Андрей!
А Сенечка чинно подал табурет, сам сел напротив, скрестил руки на груди и запрокинул свои открытые шалашиком ноздри.
– Тебе налить, дядь Андрей? – повторила еще раз Зинка.
На столе стоял самовар, розовые жамки и конфеты «Раковая шейка».
– Спасибо, не хочу, – отказался Андрей Иванович.
– Поскольку я понимаю, вы пришли на предмет серьезного разговора насчет нашего бракосочетания, – степенно заявил Сенечка.
– Какой уж там серьезный разговор! Разговоры ведутся до женитьбы… – Андрей Иванович запнулся, – как принято у добрых людей. Хочу узнать: поженились вы или как?
Зинка опять покраснела и уткнулась в чашку.
– Если вы имеете в виду церковный обряд, связанный с религиозным дурманом, то такой женитьбы здесь не было и не будет. Все остальное налицо… Как видите, – Сенечка широким жестом показал на стол и потом на кровать.
Андрей Иванович посмотрел на убранную постель и узнал свое пикейное покрывало и большую пуховую подушку с вышитыми Надеждой вензелями НБ. Вторая подушка была поменьше и, видимо, принадлежала Зенину.
– Ну, кровать это еще не женитьба, – усмехнулся Андрей Иванович. – А как насчет регистрации?
– Женитьба есть добровольный союз двух равноправных членов общества. По нашим понятиям, товарищ Бородин, любовь есть главная связь свободного брака. Все же остальные церковные и бумажные формальности только оскверняют истинное чувство. Как видите, мы за новые отношения людей, не зараженных буржуазными предрассудками отживающего мира. Но вы не беспокойтесь, мы распишемся.
– А посоветоваться с родными, поблагодарить хотя бы за приданое, – кивнул он на кровать, – это что, тоже предрассудок? А по-воровски убежать из дома? С узлом через заборы лазить? Это что, новый обряд? Примерная свобода действий? Где же вы такое вычитали? В каком уставе?
– К сожалению, мы столкнулись с упорным нежеланием родственников считаться с нашим чувством, то есть со стремлением навязать свою волю, почерпнутую из домостроя. И все только потому, что наши представления на классовую структуру и формы борьбы не сходятся.
– Какие формы? Какая борьба? Кто с вами не сходится? – строго спросил Андрей Иванович.
– Вам лучше знать, – уклончиво ответил Зенин.
– А ты чего молчишь? – набросился было Андрей Иванович на Зинку. – Что произошло? Ты почему сбежала?
– Я… я больше не могу, – Зинка хлюпнула носом. – Маша с Сенечкой поругались. Она не пускала его к нам. У них по… политические разногласия.
Андрей Иванович с трудом удержался от неуместного смеха и сказал строго:
– Ну ладно, у них политические разногласия. А у нас с тобой что за политика? Почему ж ты со мной не поговорила, что выходишь замуж? С Надеждой не посоветовалась? Мы тебя вроде в сундук не запирали и на привязи не держали. Зачем же тайком убегать из дома? Зачем обижать людей?
Зинка только всхлипывала и заливалась слезами.
– Товарищ Бородин, оставьте этот прокурорский тон. Вы не судья, а мы не подсудимые, – сказал Сенечка сухо. – Зина здесь ни при чем. Это я настоял на такой форме наших с вами отношений.
– Какая форма отношений! Просто сбежали, как воришки, и приютились в чужом углу. Жили бы у нас. Чай, не стеснили бы. У нас и горница вроде бы попросторнее.
– А если мне у вас не нравится? Если обстановка вашей жизни мне не по душе?
– Чем же тебя не устраивает наша обстановка? – искренне удивился Андрей Иванович.
– К примеру, своим уклоном к частному накоплению. Три лошади, двадцать овец, два дома, кладовая… Не много ли держите в одних руках при нашем всеобщем стремлении к равенству?
– Ты что ж, за то, чтобы всем жить в чужих домах и спать на чужих подушках? – накалялся Андрей Иванович. – Как до двадцать второго года, да?
– До двадцать второго года был коммунизм, а теперь торгашество, погоня за наживой… – кричал, багровея, и Сенечка. – Не для этого устанавливали Советскую власть.
– А ты ее устанавливал? Ты в те годы под стол пешком ходил. А я и четыре моих брата всю гражданскую ворочали. И землю делили. Поровну, без обиды. Бери, старайся, работай…
– Я просто считаю по теории классовой борьбы – каждая собственность калечит отношения между людьми. Поэтому я и забрал свою жену из вашего частнособственнического гнезда… Где, между прочим, вы меня все ненавидели.
– Подлец! – Андрей Иванович встал и стиснул кулаки. – Если бы не моя племянница, я бы тебе голову намылил за такие слова.
Сенечка тоже встал:
– Спасибо за откровенность. Но мы еще как-нибудь встретимся. Посмотрим еще – кто кого намылит, а кто и утрется.
– Ну что ж, поглядим.
Андрей Иванович вышел и сильно хлопнул дверью.
У Васи Белоногого в Ермилове был свой человек, некий Герасим Лыков. Работал он в Ермиловском сельпо, а в лесную кампанию был у Васи весовщиком на продовольственном складе.
Этот Лыков однажды в Елатьме увидел Жадова на рыжей кобыле, но не мог допытаться – куда уехал Жадов и где прячет кобылу. После убийства ветеринара Белоногий наказал Лыкову:
– Герасим, душа из тебя вон… Но с Жадова все эти дни глаз не спускай. Чего заметишь – дай мне знать.
И Лыков заметил… Как-то на ночь глядя заехал к Жадову Сенька Кнут на той самой рыжей кобыле, запряженной в тарантас. Не успев толком покормить лошадь, они тотчас уехали в лес. Подался за ними охлябью и Лыков.
Часа три рысил он по темным лесным дорогам за отдаленно грохотавшим тарантасом, пока не выехал на открытую поляну к Сенькину кордону. Здесь он спешился, привязал в лесу лошадь, а сам, хоронясь за соснами, назерком подошел к подворью.
Со двора доносились незнакомые голоса и лошадиное фырканье. Потом хлопнула сенная дверь, проскрипели под тяжкими шагами ступени, и раздался частый жадовский говорок:
– Вы долго тут будете возиться? Лошадь распрячь не умеете!
– Да не видать ни хрена. Сбрую вот собрать надо, отнести в хомутную, – ответил кто-то недовольно, ухая басом как из колодца.
– Зачем? Оставьте все в тарантасе, – сказал Жадов, – завтра утром я на рыжей уеду в Елатьму. А вы давайте на Воронке в Ермилово. Заберете там все мои пожитки.
– А как же насчет барана?
– Барана привезешь послезавтра, понял? – сказал опять Жадов. – Я заночую в Елатьме. Вернусь послезавтра к вечеру. Вот тогда и отходную сыграем.
– Один приедешь? Или как? – спросил кто-то третий жидким голоском.
– А тебе не все равно?
– Дак на сколько человек жарить?
– Жарь на всех, чтоб себя не обделить, – сказал Жадов, и все засмеялись.
– Ну, пошли в избу! Не то ждать не будем.
Через минуту хлопнула дверь, и все стихло.
Рано утром Лыков был уже в Агишеве. А в тот же день, пополудни, Вася Белоногий поймал в тихановской милиции Кадыкова и выпалил ему прямо в коридоре:
– Жадов уволился из лесничества. Послезавтра уезжает. Брать его надо в ночь перед отъездом. Он соберет приятелей на Сенькином кордоне, и лошадь Бородина будет там, и вещи краденые, как я полагаю. А может быть, и вся шайка окажется в сборе. Дорогу мы знаем. С завязанными глазами доведу.