– Вопросы имеются? – спросил Кадыков.
– Кого подготовили взамен? – спросил глухо Прокоп.
– Вот рекомендую Клима Борзунова, если он, конечно, согласится, – Кадыков мотнул головой, взглянул на Барабошку.
– Э-э, как она, как ее… Работенка не под силу. Не по голове то есть… Запутаю, мужики, все дебеты и кредиты… Сам черт не разберет, а сатана шею сломит. Право слов, мужики, – залотошил Барабошка.
Прокоп скривил щеку и вздохнул, потом с надеждой поглядел на Кадыкова:
– Может быть, ты возыметь и бумажные дела? А, Зиновий Тимофеевич?
– Нет, мужики… Я тоже ведь ухожу, – отрезал Кадыков.
– Как? – Прокоп подался к столу и часто заморгал.
– Я не обучен с кредитами обращаться… Я человек служилый… То в армии, то в милиции. Пожары тушил, за преступниками бегал. Вот и пойду опять, пожалуй, туда же.
– А как же мы? Закрывай лавочку, да? – спросил Иван Бородин, обращаясь к своим приятелям Прокопу и Андрею.
– Ельтого, попросим в РИКе, может, пришлют кого с образованием, – сказал Колокольцев.
– По почте выпишут, что ли? – усмехнулся Прокоп.
– Найти все можно, – сказал Кадыков. – Было бы желание. Боюсь, что в РИКе вам не помогут, а скорее наоборот.
– Как то есть наоборот? – спросил Прокоп, все более удивляясь.
– А так. Не нравится ваша артель Возвышаеву. Вот кабы все обобществить – землю, инвентарь, скот… тогда другой оборот.
– Так была же в Выселках коммуна?
– Возвышаев повторить хочет, – сказал Кадыков.
– Нет, на это я не согласный, – решительно отрезал Прокоп и хлопнул себя по коленке.
– Ты погоди, Прокоп, погоди! – Ванятка положил свою ладонь на сжатый кулак Прокопа. – Раскатать избу куда как просто. Сложи ее попробуй заново! Ты забыл, как мы артель создавали? Сараи строили, печи?! Жилы из себя тянули. Последние гроши закладывали… Думали – оправдает, обернемся… разбогатеем… И теперь вот, когда дело пошло на лад, сами разбегаемся. Куда? Пошто?!
– Окстись, Христос с тобой. Кто, я разваливаю артель? Ты их вон спроси, – указал Прокоп на застолицу. – Куда они бегут? И пошто?!
– Мы на службе, – ответил Кадыков. – Нас отзовут, других поставят. Это вам решать – быть артели или не быть. Обобществляйте землю, инвентарь, и разговор кончен.
– Не для того я двенадцать лет хрип гнул, чтобы свалить все свои манатки в общую кучу, – крикнул Прокоп.
– Да кто тебя заставляет делать кучу-малу? – подался к нему опять Ванятка. – Ведь бьем же вместе кирпич, дома вон строим. И ничего. Разбираемся, кто лучше кладет, тот и получает больше. Так и с землей приладимся, и с инвентарем.
– Приладимся! Один придет с сохой, другой – с блохой, – усмехнулся Прокоп. – Скажи уж проще: отдай, мол, нам свою молотилку, а сам ходи с цепами.
В отличие от худого и мосластого Прокопа, Ванятка был широк и плотен, с большой лысой головой, словно полированной на точильном станке. Взрывается он, как порох; цыганистые глаза его округлились, ноздри задрожали, голова пятнами покрылась:
– Скаред лыковый! Ты дождешься… У тебя ее все равно отберут.
– Кто это отберет? Да я башку ему отвинчу, как гайку. И брошу под забор.
– Мотри, разбросался…
– Эй вы, забубенные! Поменьше размахивайте кулаками! – крикнул Кадыков и постучал ладонью об стол.
– Да я к нему по-человечески, – ринулся к столу Ванятка. – О себе думай и других не забывай. Сколько семей кормит наша артель? А развалим ее из-за каких-то сеялок да молотилок. Уж ежели на то пошло, – обернулся опять к Прокопу, – оплатим мы твою молотилку.
– Оборы от лаптей продашь? – с усмешкой спросил Прокоп.
– Не оборами, а хлебом артельным за три-четыре года погасим.
– Ага, десять лет по кружке молока…
– Прокоп Иванович, подумай все-таки. В колхозе тоже жить можно, – сказал Кадыков. – В конце концов твою же молотилку артель и так использует.
– То я за ней гляжу, потому как хозяин, а то она у Барабошки под навесом валяться будет, – возразил Прокоп. – Ее ребятишки растащат из озорства.
– Э-э, как она, как ее, прошу без выпадов на оскорбление.
– Значит, кирпич можно бить сообща, а землю пахать нет? – обиженно спрашивал Ванятка.
– Кирпич, тьфу! – плюнул Прокоп. – Комок глины. И кладут его в станок. Лаптем шлепнул – и вся недолга. А земля – особь статья. Кажный клин свой характер имеет. К земле приноравливаться надо. А вы наскоком хотели…
– Ельтого, Прокоп Иванович, не согласен – дело табак. Мужики за ним потянутся. Развалится артель наша, – сказал Колокольцев, с надеждой глядя на Кадыкова.
– Вот то-то и оно. За нос водить вас не хочу, мужики. Доложу Возвышаеву – все как есть. Захотят – найдут замену. Нет… На нет и суда нет. Значит, придется вам расстаться. По времени оно теперь и не страшно. Кладку кончаете… Кирпич успеете обжечь. А там полевые работы, луга, страда… И до самой осени. А магазин надо прикрыть. Паи раздать сможешь? – обернулся Кадыков к Успенскому.
– И паи раздам и жалованье выплачу, – ответил Успенский. – Надо бы с контрактами поторопиться, закончить работы до праздников. По скольку примерно каменщики заработали?
– Ельтого, посчитать все со всем, так, пожалуй, рублей по пятьдесят, а то и по шестьдесят выйдет.
– И кирпичники примерно по стольку, – отозвался Прокоп.
– Мать твою в клюшку подорожную! – выругался Ванятка и головой покачал. – Что ж мне теперь, опять в кузницу итить? Лепиле железку держать? Что вы, мужики? Неужто вот так возьмем да разойдемся?
– Зачем же так просто и насухо? – мягко улыбнулся Успенский. – Или мы нехристи? Окропим усы и бороды святой водицей.
Смешок получился жидкий, весь какой-то вымученный.
– Ладно, мужики. Неча раньше времени слюни распускать. Сегодня же доложу Возвышаеву. А там, если понадобится, и к секретарю райкома сходим.
Возвышаев принял Кадыкова после обеда.
– Ну, что у тебя загорелось?
Он сидел за своим массивным дубовым столом и нетерпеливо поглядывал в окошко, – там, возле зеленой железной ограды, за сиреневый куст был привязан вороной риковский жеребец, запряженный в рессорный крылатый тарантас.
В задке на охапке свежескошенной травы сидел в белой расшитой рубахе навыпуск заведующий роно Чарноус, маленький подслеповатый мужичок, дремавший от жары, как кот на лежанке. Они с Возвышаевым собрались ехать в Степаново, принимать учебный корпус и кирпичные мастерские бывшего ремесленного училища под новую, пока что на бумаге созданную школу второй ступени. В кабинете Возвышаева было душно, как на солнцепеке, и Кадыков, прежде чем приступить к делу, сказал:
– Хоть бы окна открыли.
– Нельзя. Мухи отвлекают – не дают сосредоточиться. Расстегни ворот. – Возвышаев сам расстегнул френч, распахнул отвороты, так что показались узенькие синие подтяжки на белой коленкоровой рубашке. – Ну, что у тебя загорелось? – повторил свой вопрос.
– Гореть-то, пожалуй, нечему. Все уж давным-давно истлело.
– Как то есть нечему?
– Вот так… Решил уходить из вашей артели, если она является тормозом к общественному развитию.
Один глаз Возвышаева отвалил в сторону и зацепился за кафельную печь, второй из-под брови сизовато-черной дробинкой зрачка нацелился на Кадыкова:
– Во-первых, артель эта не моя. Не я создавал такую квашню для аппетита мелких собственников. А во-вторых…
– Но ты же меня посылал хлебать из этой квашни! – перебил его Кадыков. – Или, может, стоять с черпаком возле нее?
– Ты, дорогой товарищ, путаешь историческую обстановку. Это раньше, когда ты служил у купца Каманина, тебя единолично мог послать хозяин на выполнение своего задания. У нас же, как известно, такие вопросы решаются коллегиально, и ваше направление в артель решалось на волостном исполкоме.
– Вы мне политграмоту не читайте, – сердито вскинул подбородок Кадыков. – Я у купца Каманина эксплуатацией рабочего класса не занимался. Как раз наоборот – меня эксплуатировали за бесценок. И на исполкоме, где посылали меня в артель, председательствовали не кто-нибудь, а вы.