Эту сварганенную за минуту обротку надел на морду лошади, вскочил на нее и поехал.
По лугам добрался до села Малые Бочаги, обогнул их по опушке Мучинского леса, потом, не заезжая в Пантюхино, проехал вдоль Святого болота и по Красулину оврагу подъехал к самым тихановским садам. Здесь он спрыгнул с лошади, снял с нее веревочную обротку, размотал опять путо и повесил на шею лошади. Потом, хлыстнув по крупу, направил лошадь в ту сторону, откуда приехал. Лошадь резво побежала в овраг, фыркая и оглядываясь по сторонам, и скоро пропала в темноте. А Жадов конопляниками дошел до своей усадьбы, перемахнул через плетень, пригибаясь под ветвями яблонь, прошел к боковому окну и трижды осторожно постучал в наличник. Через минуту отворилась задняя дверь, и хриплый спросонья голос брата Николая спросил:
– Ты, что ли, Иван?
– Ну кто же? Чего гавкаешь, – приглушенно сказал Иван, входя в сени.
– Ты чего так нежданно? – спросил Николай в доме. – Засыпались, что ли?
– Все в порядке, – ответил Иван. – Дельце одно обтяпать надо.
Николай хотел было зажечь лампу, но Иван остановил его:
– Не надо света. Что я тут – не должна знать ни одна тихановская собака. В тайнике постель есть?
– А как же. Перина на топчане. В коробье подушки с одеялом.
– Я туда спущусь. Просплю до завтрашней ночи. А потом исчезну.
– Как знаешь.
– Ничего не слыхать про Бородина? Милиция не шевелится? Насчет меня никаких толков нет?
– Вроде бы тихо. Андрей Иванович все Вознесение мотался где-то по лугам. Да с носом вернулся.
– Он был у Васи Белоногого.
– Кто тебе об этом сказал? – тревожно спросил Николай.
– Свои люди. – Иван прошелся по комнате, заскрипели половицы под его тяжкими шагами, остановился у окна, глядя на улицу, зло сказал: – Эта сука… новоявленный комиссар советский что-то замышляет против меня. Ну, да не на того напал. Я его сам потешу… Утру по сопатке.
– Ты на кого это? На Васю Белоногого?
– Он захотел посчитаться со мной.
– Во падла!
– Погоди, я его встречу на узенькой дорожке. А пока мы похохотаем над ним. Он на прошлой неделе наезжал в Большие Бочаги. Будто бы плуга возил. Останавливался у своих родственников. У Деминых. Он у них однова амбар обчистил. Они это знают. Вот я и послал в Большие Бочаги Лысого, посмотреть все на месте. Оттиски снять с их амбарного ключа.
– А разве Лысый вхож к Деминым?
– Дура! У Лысого рука в Бочагах. Ну? Те и сняли оттиски на мыле, а Лысый вчера привез. Я уж подобрал, подточил ключ. Вон он! – Иван вынул из кармана что-то темное и сунул в руки Николаю. – В точности.
– Эк, дьявол! Вот так ключ! Им укокать можно, – удивился Николай, перебрасывая с руки на руку большой увесистый ключ.
– Завтра ночью я обчищу у них амбар. Сделаю аккуратненько, – сказал Иван. – А Демины подумают на Васю Белоногого. И пойдет потеха.
– Почему это они подумают на Васю?
– Ну, во-первых, потому что он намедни ночевал у них, значит, ключ видел, мог подделать. Во-вторых, Лысый был в Агишеве на медпункте и тяпнул Юзину расшитую бисером тюбетейку Васиной жены. Вот она! – Он вынул из другого кармана сложенную вчетверо упругую тюбетейку и сунул в руки Николаю. – Эту тюбетейку я подкину в амбар к Деминым. Понял?
– Ловко! – Николай заливисто гоготнул, как жеребчик. – Постой! А Вася не видал случаем в Агишеве Лысого?
– Нет. А Юзя Лысого не знает.
– Здорово! Ты голову на плечах таскаешь, а не тыкву. Но, голова, на чем повезешь калым?
– На лошади.
– На моей, что ли?
– О, сундук! Найду, не твоя забота. Я все сказал… Пока. Остальное потом узнаешь. Я пошел спать. И до завтрашнего вечера меня нет. Понял? Где фонарь?
Николай на ощупь нашел в темноте висевший на стенке фонарь «летучая мышь» и подал его Ивану. Тот открыл подпольную дверь, спустился вниз и засветил там фонарь. Николай, свесив голову в проем, смотрел, как брат открыл потайную дверь за толстым угловым столбом и скрылся в тайнике.
Тайник, аккуратно обложенный кирпичом, как добрая кладовая, уходил под хлев, оттуда имел запасной выход в конце сада в терновых зарослях.
На другой день вечером, как только стемнело, Иван Жадов, сунув за пазуху литровку водки, бушлат нараспашку, пошел задами к Иллариону Сипунову, по прозвищу Сообразило, жившему через три двора. На стук в сени вышла Евдокия, за свою высоту и погибистость прозванная Верстой.
– Кто там? – глухо донесся ее голос.
– Это я, Дуня… Открой на час.
– Иван, что ли?
– Ну?
Она с минуту помедлила, как бы соображая – открывать или нет? Недовольно проворчала:
– Чего тебя нелегкая по ночам носит? Ларя спит.
– Я ему должок верну. На Пасху в карты проиграл…
Евдокия, шумно сопя, наконец открыла запирку.
– Вы уж вместе с курами на насест укладываетесь, – сказал Жадов, проходя в избу.
Ларион сидел на печи, свесив босые ноги. На нем была домотканая исподняя рубаха с расстегнутым воротом и темные штаны.
– Сообразило, слезай с печки! Давай к столу – есть разговор. – Жадов прошел в передний угол, освещенный лампадой, поставил литровку на стол и сел под образа.
Увидев водку, хозяин проворно натянул подшитые валенки и, не мешкая, спрыгнул с печки.
– Ваня, да у нас и закусить-то нечем, окромя хлеба да лука, ничего нет, – сказала Евдокия.
– И не надо. Обойдемся. Дай стаканы!
Евдокия подала два граненых стакана, сама пить отказалась. Жадов налил Лариону полный стакан, себе половину:
– Пей, Сообразило!
Тот широко перекрестился, размахнул черные вислые усища и, алчно глядя на стакан, сдавленно произнес:
– Христос с тобой, Ваня!
Пил жадно, запрокинув голову, как пьют воду в жаркий полдень на молотьбе, ходенем ходил острый кадык, дергалась кожа в провале под кобылкой, где висел на засаленной бечевке медный крестик; глубоко в утробе Лариона булькала водка.
– О-ох! – Он поставил стакан, отщипнул корочку хлеба от каравая, поданного хозяйкой, нюхал ее, а сам косил глаза на литровку, зажатую в руке у Жадова.
Тот перехватил его взгляд, налил еще стакан:
– Пей, Сообразило!
– Дак что ж, все я один… А ты? – робко спросил хозяин.
– И я выпью.
Жадов чокнулся стаканом… Выпили.
– Спаси тебя Христос, Ваня! – сказал Ларион.
– Нет, Сообразило. За христа-ради водку не дают. Собирайся!
– Куда это на ночь глядя? – всполошилась от печки хозяйка.
– А ты сиди! Не твое дело, – цыкнул на нее Жадов.
– Вота! Ты ж пришел карточный долг отдать… – не унималась та.
– Все отдам. Заплачу как следует. Собирайся.
– Куда? – спросил Ларион, все еще поглядывая на водку.
– За кудыкины горы… Водку допивать, – сказал Жадов, заткнул бутылку, сунул ее опять за пазуху и встал. – Пегий мерин у тебя дома?
– Вчерась только из лугов пригнал, – ответил Ларион уже с суетливой готовностью броситься исполнить любое задание: ну как же?! В поездке выпить придется…
– Запрягай! Поедем, куда скажу. Не бойся. Хорошо заплачу. А ты, верста коломенская! – он повернулся к Евдокии. – Заруби себе на носу! Если кому скажешь, что я у вас был нынче ночью и что хозяин повез меня, – сожгу. Ты меня знаешь? – спросил грозно.
– Как не знать… – залепетала хозяйка. – Кому я скажу!.. Я, чай, зла себе не желаю.
– Ну, вот. Поехали!
Ларион быстро снял валенки, натянул сапоги, прихватил зипун, и они вышли.
Когда выехали на улицу, Иван накинул свитку на бушлат и поднял высокий стеганый воротник. На селе было тихо, пустынно. В окнах кое-где светились тусклые огоньки – люди большей частью уже спали. И только в конце Нахаловки, куда они ехали, на Красной горке, заливалась гармошка и звенели девичьи голоса.
– Сверни в заулок! Объедем мимо кирпичного завода, – приказал Жадов Лариону.
Тот шевельнул вожжами, и пегий мерин свернул в Маркелов заулок, ехали вдоль длинного плетня, потом спустились с горы, пробухали по новому бревенчатому мосту и взяли с дороги левее, вдоль обрывистого берега Пасмурки, мимо кирпичного завода, поднялись на высокое Брюхатово поле, где проходила столбовая дорога на Большие Бочаги. Крупный мерин тихо трюхал рысцой, опустив голову и помахивая хвостом, пустая телега шумно громыхала на жесткой полевой дороге, а где-то в задке высоко и надсадно зудела железка.