новому движению: это были противоположные принципы авторитета и индивидуальной свободы, внешней набожности и внутренней религиозности, традиционной неподвижности и движения вперед. Так дело представляется, однако, только с отвлеченной точки зрения, но в действительности реформация слишком часто была только переменой формы, и, например, кальвинизм во многих отношениях был лишь сколком с католицизма. Да и в самом деле, вообще, реформация заменяла один церковный авторитет в делах веры другим или авторитетом светской власти, установляла известные для всех обязательные внешние формы, хотя бы и не в смысле обрядности, и, внесши новые начала в церковную жизнь, делалась по отношению к ним силою консервативною, не очень-то допускавшею дальнейшее движение вперед. Таким образом вопреки основным принципам протестантизма, бывшего сначала проявлением индивидуализма в религии, реформация в действительности сохраняла многие католические культурно-социальные традиции. Протестантизм, взятый с принципиальной своей стороны, был религиозным индивидуализмом и в то же время попыткою освободить государство от церковной опеки. Последнее удалось в большей степени, чем проведение индивидуалистического принципа: государство не только освобождалось от церковной опеки, но само подчиняло себе церковь и становилось на место церкви по отношению к своим подданным, прямо уже вопреки индивидуалистическому принципу реформации. Своим индивидуализмом и освобождением государства от теократической опеки протестантизм сходится с гуманизмом, в котором, как мы знаем, индивидуалистические и секуляризационные стремления были особенно сильны. Общими чертами у ренессанса и реформации были стремление личности создать собственное миросозерцание, соединявшееся с критическим отношением к традиционным авторитетам и с развитием рационализма и индивидуалистического мистицизма; освобождение жизни от аскетических требований с реабилитацией инстинктов человеческой природы, выразившееся в отрицании монашества и безбрачия духовенства: эманципация государства,
секуляризация церковной собственности и т. д. Но, сходясь между собою в одном, протестантизм и гуманизм расходились между собою во многом другом, будучи один явлением преимущественно светской культуры, другой - культуры религиозной. В самом деле, гуманисты исходили из идеи земного благополучия личности, реформаторы - из идеи загробного спасения; в своих стремлениях одни опирались на классиков, другие - на Св. Писание и отцов церкви; одни радовались возрождению античной образованности, другие стремились возвратить церковь к первым векам христианства; в одном направлении индивидуализм принимал характер рационалистический, в другом - мистический. Где сильно было светское возрождение, там слабо было движение реформационное, и наоборот, где последнее широко охватывало нацию и глубоко в нее проникало, там гуманизму наносился удар. Оба направления, конечно, сближались: немецкий гуманизм, отличный от итальянского, индифферентного к религии, соединялся с богословскими занятиями, и некоторые видные его представители сделались деятелями реформации; такое же сближение мы замечаем между реформацией и гуманизмом и в рационалистическом сектантстве с его религиозным вольномыслием. Но иногда оба движения расходились до резкой противоположности: мистический анабаптизм, кальвинизм и индепендентство отличались пренебрежением и даже враждебностью к светской науке и литературе. Реформация иногда прямо являлась реакцией против светского направления жизни, которое она обвиняла в язычестве. Реформаторы упрекали папство в том, что оно омирщилось; Лютер говорил, что без реформации весь мир сделался бы эпикурейским; суровое сектантство самим реформаторам казалось возрождением монашеского аскетизма. Особенно реакционным характером относительно светской культуры отличался кальвинизм, бывший во многих отношениях как бы усугублением католицизма: слив государство с церковью, поставив общество под надзор духовенства, подчинив его ригористической дисциплине, объявив войну мудрствующему разуму, кальвинизм, в сущности, принял принципы, прямо противоположные
гуманистическим индивидуализму и секуляризации мысли и жизни. Одним словом, протестантизм, как и всякое другое историческое явление, заключал в себе противоречия и непоследовательности, но общим своим религиозным характером он более подходил к тогдашнему культурному состоянию Европы, чем светский гуманизм.
Но у реформации были и некоторые важные заслуги сравнительно с гуманизмом в истории культурного и политического развития. Совершенно индифферентный или слишком рассудочно относившийся к религии гуманизм не предъявил миру индивидуалистического принципа свободы совести, явившегося на свет Божий только благодаря реформации, которая, в свою очередь, оказалась, впрочем, неспособной понять свободу мысли, возникшую в гуманистическом движении. С другой стороны, в своей политической литературе гуманизм не развил идеи политической свободы, которую, наоборот, защищали в своих сочинениях кальвинисты, а позднее индепенденты, но протестантские политические писатели не могли отрешить государственной жизни от конфессиональной окраски, что, наоборот, как раз было сделано гуманистами.
Религиозная и политическая свобода новой Европы обязаны своим происхождением преимущественно протестантизму, свободная мысль и светский характер культуры ведут начало от гуманизма. Обновленный католицизм, конечно, остался принципиальным противником свободы совести и свободы мысли, но он входил в сделки с политической свободой и со светской культурой, когда это находил нужным для восстановления своей власти над миром, между тем как у протестантов, защищавших политическую свободу, последняя была чем-то вроде религиозного догмата, а у представителей светского образования само оно являлось целью, а не средством для чего-то другого. Сопоставляя эти культурно-социальные принципы протестантизма, гуманизма и нового католицизма, мы должны признать общую прогрессивность двух первых, несмотря на все их недостатки по отношению к требованиям их времени, как должны признать и общий регрессивный характер католической
реакции, порожденной, как увидим, самою же реформацией.
Рассмотрим теперь судьбу идей свободы совести, свободы мысли, свободы светского государства и политической свободы в истории реформации.
Исходным пунктом реформации был религиозный протест, имевший в своей основе нравственное убеждение: все отделившиеся от католической церкви во имя своего религиозного убеждения встретили против себя католическую церковь, а иногда государственную власть, но мужественно, и часто даже претерпевая мученичество, отстаивали свою веру, свободу своей совести, которая прямо была возведена в принцип религиозной жизни анабаптистами и индепендентами. В большинстве случаев, однако, принцип этот страдал и искажался. Дело в том, что весьма нередко гонимые прибегали к нему в видах самообороны, не имея достаточно терпимости, чтобы не сделаться гонителями других, когда представлялась к тому возможность, и думая, что, как обладатели истины, они могут принуждать к вере в нее других. Ставя реформацию под покровительство светской власти, они передавали государству права старой церкви над индивидуальною совестью. С другой стороны, завоевывая религиозную свободу, весьма часто они завоевывали ее только для себя и ссылались при этом не столько на индивидуальное свое право, сколько главным образом на тот принцип, что нужно более повиноваться Богу, чем людям, но этим же повиновением Богу оправдывалось у них и нетерпимое отношение к иноверию, в котором они видели оскорбление Божества. Только позднее среди индепендентов утвердился принцип, по которому Христос, искупив всех людей своею божественною кровью, сделался единственным господином над человеческою совестью. Реформаторы даже признавали за государством право наказывать еретиков, которое и власть считала своим потому, что видела в отступлении от господствующего вероисповедания ослушание ее велениям. Только позднее индепенденты развили учение о невмешательстве государства в религиозные дела и исходя не из индифферентной терпимости, а из идеи свободы