— Дай слово.
Мне нетрудно расцепить зубы и сказать те слова, которые она ждет. Но тут короткой очередью выстрелил телефон, так неожиданно, что я вздрогнул, рука невольно потянулась к трубке. Вика повисла на этой руке и с ужасом посмотрела на меня:
— Не трогай! Они убьют тебя! Ты не знаешь их!
Началось, подумал я, тебе совсем плохо, милая моя. Попробовал высвободить руку, чтобы подойти к шкафчику, где лежали таблетки, поискать успокоительного, но она расценила этот жест по-своему:
— Не уходи, Костик! Белаков расправится с тобой! Это зверь, ты не знаешь его! Он предупредил меня, что если ты переступишь порог дома… Как я могла тебя не пустить? Я люблю тебя!
Ну вот, оказывается, эти слова могут быть и не бредом, в них есть смысл.
— Рассказывай все по порядку.
Телефон все не умолкал, пришлось отключить его.
— А что рассказывать? Он пришел, и я рассказала, что у меня есть ты… Он садист, он сказал, что раздавит тебя как червяка на моих глазах, дал на последний разговор с тобой пять минут, но я не думала, что он следит за нами, что знает, когда мы вернулись из леса…
О разводе с женой и Каире Вика придумала. Белаков никогда и не предложит ей руку, ему хватает ее тела. Он столько раз унижал ее, столько раз вытирал об нее ноги, что, конечно же, никогда не возьмет в жены. Даже если бы она этого хотела. Но она уже не хочет, ничего не хочет.
Вика говорит мне все это таким спокойным, ровным голосом, что становится страшно за нее. Пытаюсь утешить:
— Белаков — он ведь не бандит, он политик. Захочет выяснить со мной отношения — найду нужные для него слова.
— Костик, ты его даже не увидишь! Думаешь, он мужчина? Думаешь, он снизойдет до того, чтоб общаться с тобой? Ему надо только отдать команду, и все! И тебя не станет!
— Это мы еще посмотрим.
Я не бравировал. Изгой, я находил утешение и получал разрядку, колотя боксерскую грушу и вырывая штангу. Одинокие вечера, а у меня все вечера были одинокими, проводил в спортивных залах. Голыми руками меня взять непросто…
— Костя, если меня когда-нибудь вынудят сказать, что ты мне не нужен, если… Я люблю тебя, Костик! Что бы ты ни сделал, что бы ни случилось! Я до тебя не знала, что такое любовь… Уходи, Костик, уходи, иначе они явятся сюда…
Вполне может быть такое, подумал я. Лишний шум тут не нужен. Наклонился, поцеловал Вику в щеку и в мокрый от слез кончик носа:
— Не бойся, все будет нормально. Мы купим дом в деревне. Ты научишься полоскать белье в реке?
Она улыбнулась.
Интересно, а могут драться «политики»? С виду они ничего, под два метра и плечи квадратные.
Я не спеша иду по тротуару от дома Вики до шоссе, и они с такой же скоростью идут метрах в десяти сзади. Двое. Черные брюки, черные свитера, четкая походка. Идут в ногу. Небось вчерашние военные. Чего же они хотят? Я сейчас сяду в троллейбус и поеду… Они тоже садятся. Даже билеты компостируют. Законопослушные мальчики. Тащить их за собой домой? Рано или поздно они узнают, где я живу, если еще не знают, но сегодня я не спешу под крышу дома своего. Выхожу на остановке, где недавно застрелили Падунца, но направляюсь не к подъезду, а в другую сторону: в глубину сквера. Сажусь на самую темную скамейку в самом темном месте и жду, что будет дальше.
А дальше ничего существенного не происходит. Подходят двое в черных свитерах и просят закурить. Я, естественно, отказываю им в любезной просьбе, поскольку не курю.
— Ну и хрен из того, что ты не куришь. — Тот, который повыше и худощавый, садится рядом. Можно, конечно, сказать ему, что он выражается абсолютно безграмотно и бессвязно, но я молчу. Нехорошо учить старших. Второй, помоложе, крепыш, мой ровесник, стоит напротив, за спину не заходит.
— Кузнецов, — говорит он, — ты с Викой объяснился?
Я киваю головой.
— Ты понял, что тебе больше не надо с ней встречаться?
— То, что я понял, касается только меня. Меня и того, кто вас сюда послал.
Интересно, думаю, выдержит ли моя челюсть прямой удар? И что это они переговоры со мной затевают? Получили приказ действовать дипломатическим путем? Расшевелить их надо, разогреть, пусть сообразят, что не с мальчиком зеленым дело имеют. А может, как раз это сообразили и потому такие нерешительные?
— Кузнецов, — говорит сидящий рядом, — не будь идиотом. Ты что, кулаками хочешь кому-то что-то доказать? Еще на дуэль вызови! Сказано, не суйся, значит, не суйся.
— А ваш хозяин почему сам мне этого сказать не хочет?
— Поезжай к нему на Филипповскую, шестнадцать и спроси.
Это бросает реплику молодой и, поймав осуждающий взгляд товарища, тут же оправдывается:
— Чего такого? Думаешь, ему телка не рассказала еще?
— Поеду и спрошу, — говорю я. — А до этого буду считать, что никакого разговора с вами не было.
— Долбанутый! — Это опять младший. — Ради тебя же стараемся. Тебе что, баб мало? Скажи, найдем. Упрямишься — хрен из того. Бить не будем, но ты потом сам ныть станешь: лучше бы, мол, побили. И вообще, соображай, с кем дело имеешь.
Я встал со скамейки и не спеша направился к дому. Шел как рысь, напрягая шкуру, стараясь предвидеть действия тех, кто умеет ходить в ногу. Если услышу шаги, отпрыгну влево, развернусь…
Шагов не было. У края сквера я оглянулся. В темноте горели две сигаретные точки.
Нельзя сказать, что ночь я не спал, ожидая пакостей со стороны людей Белакова, — спал, но тревожно, неспокойно. Однако ничего не произошло, даже телефон не звонил, хотя я предполагал, что именно по телефону последует очередное предупреждение. Утро тоже началось ласковым солнышком в чистое оконце. Ну и правильно: станет государственный муж из-за любовницы поднимать бурю в стакане. Не дай Бог, брызги долетят до его чистого мундира. И потом, дело не только во мне, он ведь уже знает, что Вика его терпеть не может, следовательно, надо просто находить себе другие утехи. Это логично!
С такой мыслью я полез под прохладный душ, потом оделся и побежал в магазин. Мой традиционный завтрак — яичница, кефир и булочка. Очередь за хлебом, очередь в молочный, дорога туда и обратно — все это отнимает около получаса. И вот я снова переступаю порог своего жилища.
Стол лежит на боку, его полированная поверхность залита чем-то синим тушью или чернилами. Атлас старых бабушкиных стульев порезан, матрац и одеяло на кровати тоже исполосованы. У телефона нет больше трубки. В ванной хлещет горячая вода, и закрыть ее невозможно, вентили разбиты. Все стены в желтых потоках битых яиц. Ну и ладно, яичницы все равно не хочется, аппетит пропал.
Стоит ли наводить сейчас порядок? Я решаю, что не стоит. Наведу, выйду из дому — и все может повториться. А выйти мне надо: заглянуть в автомастерскую и решить вопрос о дальнейшем сотрудничестве с фирмой кошечки Зои. Думаю, это отнимет часа три. К обеду вернусь и тогда уже начну чистить и штопать…
Прохожу мимо отделения милиции, Кукушкин окликает меня с крыльца:
— Кузнецов, ты не забыл мое предложение? На новую машину посажу.
— Я еще думаю.
Зоя, конечно, не в мастерской, а дома: что ей делать среди железок? Звоню, договариваюсь о встрече через час и, пока есть время, все-таки готовлю себе завтрак: бутерброды с кофе. Запасов в холодильнике мало, об этом тоже надо при встрече сказать хозяйке.
Подходит механик Николай:
— Маляр, ты чего загораешь? У тебя дел — невпроворот: у двух «Волжанок» разбиты дверцы, у «тойоты» смято крыло, джипу разбили зад…
Ни вчера, ни сегодня не было клиентов, которым надо перекрасить машины. Может, угонщики находили контакт лично с Падунцом, а после его смерти не знают, к кому обратиться? А может, новую «крышу» нашли? И оставят в покое людей в классной униформе с инициалами Федора Савельевича? За начальника осталась женщина, а она ненадежный партнер…
Вот она, передо мной. Никаких голых коленок и флирта, строгий деловой стиль: синий костюм, темный платочек в кармашке — видно, знак траура, уже глаза не кошечки, а львицы. Коньяк? Нет. Кофе? Спасибо, только что… Обязательная прелюдия серьезного разговора.