Лиза хмуро сидела на скамейке, глядя то на свою ногу в кроссовке, то на обрывок шнурка у себя в руке. Дим Димыч насилу заставил всех построиться и долго втолковывал, что физкультура на втором семестре второго курса нужна студентам, как воздух, потому что учебные перегрузки плохо скажутся на здоровье, если его не укреплять.
– Дмитрий Дмитриевич, я не могу прыгать, – сказала Сашка. – У меня нога болит.
– У вас все время что-то болит, Саша. А курс, между прочим, недосдал нормы!
– Я сдам.
– Вы все мне обещаете. Короткая дистанция, прыжок в длину, тройной прыжок...
Он замолчал, обеспокоенно глядя Сашке в лицо.
– Ну, Саш... Что с вами?
– А что? – она потрогала щеки. – Чешуя?
Кажется, Дима обиделся.
Она закрыла за собой дверь аудитории. Еле слышно поздоровалась – не надеясь на ответ. Замерла, глядя в коричневый щелястый пол.
– Вы работали с первым треком?
Стерх сидел за преподавательским столом, занавеска напротив была отдернута, и в потоке света с улицы Сашка могла разглядеть только темный силуэт.
– Подойдите ближе.
Сашка подошла. Стерх встал, обошел стол, остановился перед ней – высоченный, горбатый, едва ощутимо пахнущий хорошим одеколоном. Вспышка – резанул по глазам солнечный зайчик, отразившись на металлической пластине браслета. В ту же секунду Стерх издал короткий звук – не то шипение, не то астматический вздох.
– Я сказал – какой трек?
– Я включала первый. Я не виновата, что...
– Я велел работать с каким треком?!
– Оно само так получилось! Я тут ни при чем!
Пощечина прозвучала, как выстрел стартового пистолета. Сашка отлетела и ударилась спиной о стол.
– Когда вы без разрешения открыли сотый фрагмент – «оно само»? Когда вы решили поэкспериментировать с младенцем – тоже «оно само»? Вы решили учиться по собственной программе? Тоже «оно само»?!
– Я не просила меня учить! – Сашка тоже кричала. – Я не напрашивалась к вам в институт! Это вы всему меня научили! Вы виноваты! Вы...
Высвобождение энергии. Переход из одного состояния в другое. Прозрение было, как вспышка – Сашка ощутила в себе силу втянуть, сделать частью себя и Стерха, и самого Коженникова, и весь институт. Более того – она ощутила настоятельную необходимость сделать это прямо сейчас.
И она взорвала себя, как гранату, растеклась жидкостью, вытянулась струйкой и тонким туманом расплылась по всей аудитории. Доля секунды – и туман, сгустившись, ринулся на Стерха, врываясь ему в ноздри, заливая гортань, перехватывая чужое дыхание.
Мелькнул аромат одеколона. Сделалось темно.
Еще мгновение. Сашку скрутило, как мокрую тряпку. Тяжелыми каплями она пролилась на дощатый пол, растеклась в широких щелях, собралась в лужу. Новая секунда; Сашка лежала, обмякнув, в мокрой насквозь одежде, студенистая, будто медуза – без единой мышцы, без единой мысли. Февральское солнце, яркое, как весной, било в окна светлой четырнадцатой аудитории.
– Добивайте.
Стерх прошелся взад-вперед. Не удержавшись, все-таки пнул деревянный стул, и тот грохнул, ударившись о стену. Стерх что-то проворчал, прошелся еще раз, остановился.
– Самой-то не стыдно такое говорить?
Она подтянула колени к животу и заплакала, как избитая дворняга.
– Саша?
В голосе не было льда. Только беспокойство.
– Давайте вставать. Такое правило: упал – поднимайся... Тихо. Все.
Цепляясь за его белую холодную руку, она кое-как поднялась и тут же присела на корточки, обхватив голову ладонями.
Стерх опустился рядом и обнял ее. Осторожно погладил по макушке:
– Ты растешь. С опасной скоростью. Растешь, как понятие . Твоя потенциальная сила разрывает тебя на куски... А поскольку ты сама человек невзрослый, твои собственные, еще человеческие конфликты добавляют проблеме остроты... Это пройдет. Надо потерпеть, Саша, взять себя в руки и не делать глупостей.
– Почему я это... зачем?! – проревела Сашка.
– Ты собой не владеешь. Тебе хочется кинуться в драку – ты кидаешься. Будто тебе три года.
– Нет! Зачем я это... с ребенком?! Я ведь жить не могу... Я не могу!
– Вот оно что...
Стерх мягко обхватил ее за мокрые плечи. Привлек к себе. Сашка не сопротивлялась.
– Вставай... Не надо сидеть на полу. Вы на том этапе, Сашенька, когда вам хочется много, много внешней информации, причем не грубой, потоковой, а организованной, тонко структурированной. Вам хочется всего, что видят глаза, по счастью, видят они пока не так много... Младенец, да еще родственный, носитель схожих информационных цепочек – лакомая добыча. Мне нельзя было вас отпускать, Саша, но я не предполагал, что вы уже так сильны. Никогда, ни разу я не видел ничего подобного... Вы феноменальная студентка. И феноменальная дурочка. Не надо на меня обижаться.
– Мама мне не простит.
– Простит. Вы тоже ее ребенок. Не надо преувеличивать. Малыш будет весел и здоров...
– А если он вырастет идиотом?!
– Нет. Не вырастет. Скажите спасибо знаете кому? Фариту, он среагировал мгновенно, и так удачно выстроились вероятности... Ребенок восстановлен как автономная информационная система. Как личность. И хватит себя мучить, Саша. Вчера, например, ты могла нарваться на куда худшие неприятности... Встань, я хочу еще раз посмотреть.
В глаза ударил солнечный зайчик – блик, отраженный металлическим браслетом. Сашка зажмурилась.
– Саш, глаза открываем, смотрим на меня... Да. Я прошу прощения, что вас ударил. Но вас надо бить больше. Я бы вас выпорол, если бы мог. Вчера вы практически завершили переход из базового биологического состояния – в переходное, нестабильное. У вас колоссальная внутренняя подвижность. Сейчас вы опережаете программу на семестр, не меньше. Стабилизация у нас – по плану – на четвертом курсе, перед летней сессией. Если мне придется еще два с половиной года терпеть ваши кунштюки, Александра, я ведь не выдержу. Я уйду на пенсию.
Он улыбнулся, будто желая, чтобы Сашка оценила шутку.
– Вам уже исполнилось девятнадцать?
– Нет. В мае.
– В мае... Ребенок. Ваше профессиональное развитие страшными темпами опережает физиологические возможности. И замедлять процесс искусственно нельзя... Да, Сашенька, вы беда и подарок в одном, как говорится, флаконе.