Шел первый час ночи и Юлия решила, что на крайний случай переночует в избушке охранников - все сменные охранники её знали и в ночлеге не откажут.
До ворот Клуба Юлия решила не ехать, чтоб Толик не знал о её причастности к заведению и остановила машину в начале Центральной аллее. Байкер попрощался и уехал.
Шел второй час ночи и темный, холодный парк перед Юлией стоял сплошной черной стеной и лишь чуть шумел легким ветром в голых ветвях. Не то что идти в чащу, приближаться к парку было бы страшно, но на животе Юлии уже согрелся металл оружия и оно придавало уверенность в своей полной безопасности. Она сошла с аллеи и рассмотрела пистолет. В этих вопросах она разбиралась мало, по тому, что в дуле не было перемычки - сообразил, что пистолет не газовый, а боевой. С некоторыми трудностями извлекла из рукоятки обойму, убедилась , что она забита патронами, вставила её на место и слегка помучившись - дослала в ствол патрон. Теперь все было ясным и понятным, Юлия вспомнила, что это пистолет Макарова, штатное оружие русских офицеров и милиционеров, но как сказал Вадим, вроде бы его скоро снимут с производства, поскольку у него патрон слабовато, не то что скажем у старенького "русского кольта" - тульского Токарева, "ТТ" по маркировке вот там патрон, так патрон!
Посмеиваясь над собой, Юлия сунула пистолет по бандитски себе за спину, за пояс джинс и двинулась по лесу при полном бесстрашие души.
Шел уже третий час ночи, когда она увидела впереди слабые огоньки в окне домика охранников теннисного корта и ярко освещенное, широкое окно кабинета руководителей фирмы. Следовало полагать - что кто-то там был и Юлия повеселела. Одинокий свет в ночном лесу, степи, горах, океане или пустыне - все что нужно для растерянного путника, чтоб он окончательно не пал духом. А вот с этим у Юлии последнии дни было плохо, настолько плохо, что она и попыталась развеятся в компании "Ангелов ночи". Не вышло, они не помогли - оружие и свет в окне Клуба заставили её развеселится: Бог даст ещё все наладится и жить обретет смысл, а не байкерские гонки в ночи.
Александра Шорина.
Часть своих вещей она ещё держала на родительской квартире, в Химках. Точнее - у соседей по лестничной площадке, поскольку боялась, что в период запоев мать и отчим могут продать все её шубейки и сапоги. Теплые сапоги как раз теперь и понадобились и Александра доехала на автобусе до своего района и глухую волну непрязни ощутила тут же, едва по выходу из машины увидела перед собой длинный дом, на пятом этаже которого и прошло её детство. По её прикидкам не матери, ни отчима дома в это время не должно было быть - где-нибудь промышляли, сбивая рубли на выпивку.
Она поднялась на пятый этаж, своими ключами открыла дверь и обнаружила , что ошиблась. Мать Анна Петровна, нечесаная, слегка опухшая, жарила на кухне что-то на редкость вонючее.
- Привет. - бросила Александра небрежно, отметив, что мать продолжает опускаться и на работу её уже не возьмут даже рельсы чистить.
Анна Петровна взглянула робко на дочь и, скрывая радость, ответила.
- Здраствуй, Сашенька... Ух, как ты выглядишь.
- Нормально выгляжу, - ответила Александра, не глядя в лицо матери.
Но если приглядется, то можно было отметить, что в облике Анны Петровны сочетались две категорические несовместимые вещи - лютое пьянство и отчаяная борьба за сохранение формы, за привлекательность и внешнюю интеллигентностьь. В период запоев, она, понятно, этой борьбой не занималась, но едва протрезвлялась и видела свое помятое лицо в зеркале, как тут же начинала лихорадочно сидеть на диете, делать по несколько часов гимнастику, гулять и лаже бегать в ближайшем лесу.
- Этого гаденыша нет? - спросила Александра имея ввиду отчима.
- Не надо так, - слабо возразила мать - Он на работе...
- На какой же это он работе? - насмешливо спросила дочь и вышла к соседям, не дожидаясь ответа.
Там она взяла свои сапоги, поболтала с подругой и вернулась в квартиру. Анна Петровна уже успела накрыть стол, к удивлению Александры достаточно обильный.
- Я суп из осетрины сделала. Ты будешь? - стеснительно спросила Анна Петровна.
- Ты бы туда яду подсыпала, - неприязненно посоветовала Александра.
- Какого яду?
- Крысиного. Мышьяку, или стрихнину. Глядишь, этот гаденыш бы и подох.
- Не надо так, - с трудом повторила Анна Петровна. - Ну, ненавидишь ты его, так это ж твое дело.
- Жаль, что я его в тюрьму не посадила, - ответила Александра, присаживаясь к столу. - Думаю, до сих пор сидел бы в местах не столь отдаленных. Сколько там лет за изнасилование несовершеннолетней падчерицы полагается, а?
- Что теперь-то уж говорить, Саша? - Анна Петровна отвела глаза в сторону, но, как всегда, Александра не могла остановится - она чувствовала острое наслаждение от растерянности матери, почти физическое удовольствие от разговоров подобного рода, когда в семейную тайну, их общую рану можно было бесцеремонно запустить пальцы.
- Ты теперь стала другой, Саша, все пережито... И забыто.
- Это ты забыла. И он. На какие шиши осетрину покупаете? Небось опять ларек гаденыш ограбил?
- Я же говорю, Василь Васильевич работает.
- Теперь это так называется? Как он мог заработать, хотела бы я знать?
- Не знаю, - Анна Петровна робко улыбнулась. - Но знаешь, так приятно сегодня ходить по магазинам, когда есть деньги... Раньше я работала, какие-то деньги были, но ведь ничего на прилавках не было. А теперь пойдешь, если с деньгами, то поход в магазин, как праздник...
- И часто у тебя этот праздник?
- Да нет...
Уху их осетрины Александра есть не стала. Ей все здесь было отвратительным - и эта остерина, и полупустая, запущенная квартира и униженная улыбка матери.
- Пойду , - сказала она. - Тебе денег дать?
- Нет, у нас пока есть, не надо, - ответила Анна Петровна и Александра поняла, что она лжет, но стесняется признать правду: по некоторым деталям Александра уже разглядела, что если мать с отчимом ещё не находятся в стадии совместного запоя, то весьма близки к нему.
- Ты хотя бы позванивала, Саша, - сказала Анна Петровна на прощанье.
- Хорошо.
Они все же обменялись легким поцелуем и мать стояла ещё в дверях, прислушиваясь , как Александра спускается по лестнице.
На площадке третьего этажа она услышала снизу сопение, перемешанное со звуком неровных шагов и бормотанием. Спустилась ещё на пролет и увидела то, что ожидала - отчим Василий Васильевич, вдребезги пьяный, удерживая в руках потертую сумку старался преодолеть лестницу. Ему было под пятьдесят, бывшему инжинеру-конструктору, ныне обрюзгшему и выглядевшему бомжем. Александра остановилась на площадке, понимая, что если он сейчас откроет рот и попробует заговорить, то встреча эта кончится плохо.
Василий Васильевич поднял голову и мутно взглянул на падчерицу, явно не узнавая её. Александра стояла неподвижно и он принялся было обходить её, принимая за столб, или какое другое искусственное препятствие на пути. Но покачнулся и что б не упасть, уцепился на миг за девушку. Остатки интеллигентности выдавили из него автоматическое..
- Из... Извините, де... Девушка.
В его мутных глазах что-то засветилось, потом - промелькнула искра узнавания, которое выразилось в словах.
- Шлюха... Итальянская.
Она ударила его коленом в бедро, Василий Васильевич присел и откатился на несколько ступенек вниз, поднял голову при каком-то удивленном собачьем выражение на лице и спросил потеряно.
- Вы... За что?
Хотелось ударить вторично - ногой, сверху, в эту собачью морду. Ударить так, чтоб он катился пролетами лестницы вниз, до земли, а там замер навеки.
Но снизу послышались голоса - кто-то поднимался наверх.
Александра обошла отчима, встретила соседей с шестого этажа, весело поздоровалась и спустилась вниз.
Убить бы эту гадину, подумала она уже на улице. Убить бы, глядишь мать в одиночку ещё сумела бы выправится. Хоть киллера для выполнения этой задачи нанимай, благо, говорят, это ныне дело недорогое.