По утомленному лицу матери он угадал, что оня еще ее ложилась. Он знал, что никакие уговоры не подействуют, но все же спросил:
- Отчего ты не спишь, мама?
- Не спится, сынок.
- Почему?
- Мысли тревожат.
- Какие мысли?
- Т.ы думаешь, я ничего не знаю?
- О чем ты говоришь, мама?
Селимназ посмотрела на окно, выходящее на улицу, и, убедившись, что оно закрыто наглухо, сказала:
- Зря пытаешься скрывать от меня. Знаю, что вы принялись за очень опасное дело. Твой отец Азизбек... - Голос матери прервался. Она перевела дыхание. - Вот уже несколько дней слышу слово "тюрьма". Я догадалась, что собираетесь устроить налет и освободить товарищей.
Мешадибек улыбнулся, обнял мать, прижал к груди.
- Ты умница, мама! - воскликнул он. - Ну, просто умница!
Чтобы не расплескать чай, Селимназ поставила стакан на стол.
Если бы те, кто знали Мешадибека по работе в революционном подполье, взглянули сейчас на него, их удивил бы этот тридцатилетний чернобородый отец семейства, вдруг ставший похожим на маленького мальчика, такая нежность светилась в его ясных глазах, когда он обнимал свою мать. Морщины на его лбу разгладились, суровое лицо смягчала теплая улыбка.
- Ты мне не не только мать! - воскликнул он. - Ты мой друг в борьбе, мама. Мы, действительно, взялись за очень опасное дело...
- А сам ты тоже пойдешь туда? - показала мать куда-то вдаль.
- А что ты скажешь, если пойду? - спросил он.
- Ну что ж, - вздохнула старая женщина. - Я не буду проливать слезы ведь я родила не дочь, а сына.
Руки матери обвились вокруг шеи Мешадибека.
- Иди, мой сынок. Иди туда, куда призывают тебя твои ум и сердце, твоя совесть, твой долг!....
Мешадибеку хотелось еще что-то сказать матери, поблагодарить ее. Еще недавно она и думать не могла о разлуке с сыном, а теперь была готова стойко перенести любое испытание.
- Пойду, принесу тебе чаю, сынок, - сказала она тихо и скрылась за дверью.
Азизбеков подошел к своему рабочему столу. Среди бумаг его внимание привлекли тезисы к завтрашнему выступлению у рабочих нефтяников, написанные им, по обыкновению, на небольших листочках мелким почерком, Так повелось у него еще с юных лет. Он готовился к каждому своему выступлению перед рабочими, как учитель готовится к уроку. Как учитель, он старался предусмотреть все возможные вопросы своих любознательных учеников. И как боец, он готовился отразить все атаки своих идейных противников, когда он будет говорить с рабочими.
В отличие от тех ораторов, которые пытались увлечь массы внешней эффектностью своих речей, он говорил просто и понятно. Он часто прибегал к примерам из произведений русских писателей, приводил народные поговорки и цитировал сатирические стихи поэта-демократа Сабира. Сабир жил в большой нужде, хворал, но смело восставал против угнетателей, призывал народы к единению в борьбе:
Красноречивые, сюда! Где ваше рвенье? Час настал!
Друзьям о дружбе возвестить, о единенье - час настал!
Когда Селимназ принесла свежий чай, Мешадибек уже сидел за столом и просматривал тезисы завтрашнего выступления. Он был так углублен в свои записи, что не заметил прихода матери. И только когда она поставила перед ним стакан, он поднял голову.
- Мама, - сказал он, - ты иди, ложись. А утром пораньше разбудишь меня. Я поеду на промыслы.
Селимназ плотно закрыла за собой дверь, и только после этого начался настоящий рабочий день, или - лучше сказать - началась рабочая ночь Азизбекова.
Глава тридцатая
Утром, войдя в спальню, чтобы разбудить сына, мать увидела несмятую постель. Она прошла в кабинет и остановилась удивленная, Мешади, не раздевшись, сладко похрапывал на диване. Повидимому, он заснул за чтением. Толстая книга в голубом переплете, выскользнувшая из рук, лежала на полу.
Не зная, как быть, мать долго стояла у дивана и, вздыхая, глядела на сына. Она не решалась разбудить его. Ведь он проработал до рассвета за столом, улегшись на диван, читал до тех пор, пока сон не одолел его, и книга не выпала из рук.
Наконец, решившись, мать положила ему руку на грудь.
Мешади сразу раскрыл глаза.
- Что? Я уже опоздал? - в тревоге спросил он.
Не прошло и пяти минут, как он, не повидав ни жены, ни детей, которые еще спали, выбежал на улицу и сел в пролетку знакомого извозчика Алимердана.
-Поскорее в Балаханы! - -сказал он.
Солнце поднялось уже довольно высоко, когда Мешади доехал до промысла. Было тихо и душно. Утомленные лошади, меся копытами липкую грязь, медленно продвигались по заболоченной дороге. От поблескивавших на солнце луж пахло нефтью и серой. Извозчик сердито хлестал лошадей, которые настолько выбились из сил, что едва тянули пролетку, увязавшую в грязи по самые втулки колес. Наконец они остановились.
- Куда прикажете дальше везти? - обернулся извозчик к седоку.
Но Азизбеков уже спрыгнул с пролетки на сухую тропку и, указывая рукой на низенькое, приземистое строение, сказал:
- Я буду здесь, в Народном доме. Выведешь лошадей из грязи. Дашь им отдохнуть и вернешься в город. А потом заедешь за мной сюда к девяти вечера.
Народный дом помещался в одном из таких же низеньких, невзрачных бараков, где жили рабочие. Он стоял у дороги, которая превратилась в болото, после того как неподалеку ударил нефтяной фонтан.
Во время своих частых приездов Мешади, по обыкновению, обходил промыслы, заглядывал на буровые и подолгу беседовал с хлопотавшими у скважин нефтяниками. А когда случалось приехать вечером, он заходил в жилые бараки и вступал в оживленную беседу с окружавшими его рабочими.
Здесь не было ни одного человека, который бы не знал Азизбекова. И эти люди, жившие в ужасающей нищете, обитавшие в убогих и сырых бараках, носившие грязные лохмотья, всегда были рады Мешади.
Рабочие видели у себя и других молодых людей, в крахмальных воротничках и новых чистеньких костюмах. Все они называли себя социалистами или либералами. Но эти франты не могли расположить к себе рабочих, хотя и являлись иногда с водкой и с закуской, чтобы выпить вместе с рабочими и потом часами красиво говорить о дружбе и верности долгу. Однако при первом же испытании эти "социалисты" шли на попятный, а порой - и нередко - открыто предавали рабочих.