От этих размышлений его оторвал новый стук в дверь; Хенчард встал и открыл ее, недовольный тем, что кто-то пришел к нему сейчас, когда ему никого не хотелось видеть. На пороге стоял дородный мужчина, во внешности которого и манере держать себя было что-то чуждое, непривычное для кэстербриджца; человек, побывавший в заморских странах, сказал бы про него, что он приехал из какой-нибудь колонии. Это был тот самый незнакомец, который расспрашивал о дороге в харчевне «Питеров палец». Хенчард поздоровался с ним кивком головы и устремил на него вопросительный взгляд.
– Доброе утро, доброе утро, – сказал незнакомец с жизнерадостной приветливостью. – Вы мистер Хенчард?
– Он самый.
– Так, значит, я застал вас дома… прекрасно. Дела надо делать утром – вот мое мнение. Можно мне сказать вам несколько слов?
– Пожалуйста, – ответил Хенчард, приглашая его войти.
– Вы меня не помните? – спросил гость, усаживаясь. Хенчард равнодушно посмотрел на него и покачал головой.
– Да… может быть, и не помните. Моя фамилия Ньюсон. Лицо у Хенчарда помертвело, глаза погасли. Пришелец не заметил этого.
– Эту фамилию я хорошо знаю, – проговорил наконец Хенчард, глядя в пол.
– Не сомневаюсь. Дело в том, что я вас разыскивал целых две недели. Я высадился в Хевеннуле и проезжал через Кэстербридж по пути в Фалмут, но, когда я прибыл туда, мне сказали, что вы уже несколько лет живете в Кэстербридже. Я повернул вспять и, долго ли, коротко ли, приехал сюда на почтовых всего десять минут назад. Мне сказали: «Он живет около мельницы». Вот я и пришел сюда. Теперь… насчет той сделки, что мы с вами заключили лет двадцать назад, – я по этому поводу и зашел. Странная это вышла история. Я тогда был моложе, чем теперь, и, пожалуй, чем меньше об этом говорить, тем лучше.
– Странная, говорите? Хуже, чем странная. Я даже не могу сказать, что я тот самый человек, с которым вы тогда столкнулись. Я был не в своем уме, а ум человека – это он сам.
– Мы были молоды и легкомысленны, – сказал Ньюсон. – Однако я пришел не затем, чтобы спорить, а чтобы поправить дело. Бедная Сьюзен… необычная судьба ей выпала на долю.
– Да.
– Она была добрая, простая женщина. Не было у нее, как говорится, ни острого ума, ни особой сметки… а жаль.
– Это верно.
– Как вам, вероятно, известно, она была так наивна, что считала себя в какой-то мере связанной этой продажей. И если ей пришлось жить во грехе, то сама она в этом была так же не виновата, как святой в облаках.
– Знаю. знаю. Я в этом тогда же убедился, – сказал Хенчард, по-прежнему глядя в сторону. – Это-то меня и терзает. Если бы она правильно понимала жизнь, она никогда бы не рассталась со мной. Никогда! Но можно ли было ожидать, что она поймет? Разве она получила образование? Никакого. Умела подписать свое имя – вот и все.
– Да, а когда дело было уже сделано, у меня не хватило духу разъяснить ей все это, – сказал бывший матрос. – Я думал – и, пожалуй, не без оснований, – что со мной она будет счастливее. Она действительно была довольно счастлива, и я решил не выводить ее из заблуждения до самой ее смерти. Ваша девочка умерла; Сьюзен родила другую, и все шло хорошо… Но вот настал час, – помните мои слова, такой час обязательно когда-нибудь да настает, – настал час (это было вскоре после того, как мы все трое вернулись из Америки), когда кто-то, кому она рассказала свою историю, объяснил ей, что мои притязания на нее недействительны, и посмеялся над нею за то, что она признает мои права. После этого она уже не могла чувствовать себя счастливой со мной. Она все чахла и сохла, вздыхала и тосковала. Она сказала, что мы должны расстаться, и тут встал вопрос о нашей дочери. Один человек посоветовал мне, как поступить, и я послушался его совета, поняв, что так будет лучше. Я расстался с нею в Фалмуте и ушел в море. Когда мы были уже далеко, в Атлантическом океане, разразился шторм, и впоследствии разнесся слух, что почти вся наша команда, я в том числе, была снесена волной в море и погибла. Однако я добрался до Ньюфаундленда и там стал думать, что мне делать. «Раз уж я здесь, надо мне тут и остаться, – решил я, – она теперь настроена против меня, и, значит, я сделаю ей добро, если заставлю ее поверить, что я погиб. – И еще думал: – Пока она считает меня живым, она будет несчастна, а если убедится, что я умер, вернется к мужу, и у ребенка будет родной дом». В Англию я возвратился только месяц назад и здесь узнал, что Сьюзен, как я и предполагал действительно ушла к вам с моей дочерью. В Фалмуте мне сказали, что Сьюзен умерла. А моя Элизабет-Джейн, где она?
– Тоже умерла, – проговорил Хенчард твердо. – Неужели вы об этом не слышали?
Моряк вскочил и в волнении зашагал взад и вперед по комнате.
– Умерла! – проговорил он негромко. – Так на что мне теперь мои деньги?
Хенчард не ответил и покачал головой, как будто ответа на этот вопрос следовало ожидать не от него, а от самого Ньюсона.
– Где ее похоронили? – спросил Ньюсон.
– Рядом с матерью, – ответил Хенчард таким же спокойным тоном.
– Когда она умерла?
– Больше года назад, – ответил Хенчард без запинки. Моряк стоял молча. Хенчард не отрывал глаз от пола. Наконец Ньюсон сказал:
– Выходит, я зря сюда приехал! Самое лучшее мне отправиться обратно! И поделом мне. Больше я не буду вас беспокоить.
Хенчард слышал удаляющиеся шаги Ньюсона на посыпанном песком полу, слышал, как он машинально поднимает щеколду, медленно открывает и закрывает дверь: так действует человек, обманутый в своих ожиданиях и удрученный горем; но Хенчард не повернул головы. Тень Ньюсона мелькнула за окном. Он скрылся из виду.
Тогда Хенчард, с трудом веря, что все это был не сон, поднялся, ошеломленный своим поступком. Он совершил его непроизвольно, поддавшись первому побуждению. Зародившееся в нем уважение к Элизабет-Джейн, новые надежды на то, что в его одиночестве она станет для него приемной дочерью, которой можно гордиться, как родной, – а ведь сама она по-прежнему считала себя его дочерью, – все это, стимулированное неожиданным появлением Ньюсона, вылилось в жадное желание сохранить ее для себя одного; таким образом, внезапно возникшая опасность потерять ее побудила его глупо, по-детски, солгать, не думая о последствиях. Он ждал, что его начнут расспрашивать и, прижав к стене, через пять минут сорвут с перо маску; но вопросов не последовало. Однако их, конечно, не миновать; Ньюсон ушел ненадолго, – он наведет справки в городе и все узнает, а потом вернется, проклянет его, Хенчарда, и увезет с собой его последнее сокровище!
Хенчард торопливо надел шляпу и пошел вслед за Ньюсоном. Вскоре Ньюсон показался на дороге. Стараясь его догнать, Хенчард издали увидел, как тот остановился у «Королевского герба», где доставившая его утренняя почтовая карета полчаса дожидалась другой кареты, проезжавшей через Кэстербридж. Карета, в которой приехал Ньюсон, уже готовилась тронуться в путь. Ньюсон сел в нее, его багаж уложили, и вот она скрылась из виду.
А Ньюсон даже не обернулся. Он простодушно поверил Хенчарду, и в его доверии было что-то почти возвышенное. Молодой матрос, который двадцать с лишком лет назад под влиянием момента взял в жены Сьюзен Хенчард, лишь мимолетно взглянув на ее лицо, все еще жил и действовал в этом поседевшем путешественнике, который на слово поверил Хенчарду – поверил так слепо, что Хенчарду стало стыдно самого себя.
Неужели эта внезапно пришедшая ему в голову дерзкая выдумка поведет к тому, что Элизабет-Джейн останется у него? «Вероятно, ненадолго», – сказал себе Хенчард. Ньюсон, конечно, разговорится со спутниками, а среди них, наверное, окажутся кэстербриджцы, и обман раскроется.
Опасаясь, что это может случиться, Хенчард занял оборонительную позицию, и вместо того, чтобы поразмыслить о том, как лучше исправить содеянное и поскорее сказать правду отцу Элизабет, он стал обдумывать, как ему сохранить случайно полученное преимущество. Любовь его к девушке становилась все сильнее и все ревнивее с каждой повой опасностью, которая грозила этой любви.