Шум стал усиливаться, потом немного затих.
– Эх… а мне так и не удастся посмотреть! – с досадой воскликнула первая служанка.
– Свернули в переулок… вот и все, – сказала та, что занимала выгодную позицию на чердаке. – Ага, теперь мне их хорошо видно сзади!
– А женщина на кого похожа? Опиши, какая она из себя, и я тебе сейчас же скажу, не та ли это, про кого я думаю.
– Да… как сказать… одета она точь-в-точь, как наша была одета в тот вечер, помнишь, когда актеры давали представление в городской ратуше и она сидела в первом ряду.
Люсетта вскочила, и почти в тот же миг дверь в гостиную быстро и бесшумно открылась. Свет камина упал на Элизабет-Джейн.
– Вот зашла навестить вас, – проговорила она, еле переводя дух. – Простите… не постучалась! Я заметила, что ставни и окно у вас не закрыты…
Не дожидаясь ответа, Элизабет-Джейн быстро подошла к окну и прикрыла одну створку ставней, Люсетта подбежала к ней.
– Оставьте… тсс! – властно проговорила она глухим голосом и, схватив Элизабет-Джейн за руку, подняла палец.
Они говорили так тихо, что не упустили ни одного слова из разговора служанок.
– Шея у нее открыта, – продолжала вторая, – волосы причесаны с напуском на виски и уши, а на затылке гребень… платье шелковое, коричневато-красное, и туфли в тон, а чулки белые.
Элизабет-Джейн опять попыталась закрыть окно, но Люсетта силой удержала ее руку.
– Это я! – прошептала она, бледная как смерть. – Процессия… скандал… чучела изображают меня и его!
По лицу Элизабет-Джейн было ясно, что она уже все знает.
– Не надо смотреть, закроем ставни! – уговаривала Элизабет-Джейн подругу, заметив, что по мере приближения шума и хохота лицо Люсетты, и так уже застывшее и обезумевшее, становится все более неподвижным и безумным. – Не надо смотреть!
– Все равно! – пронзительно крикнула Люсетта. – Он-то ведь увидит это, правда? Дональд увидит! Он сейчас вернется домой… и это разобьет ему сердце… он разлюбит меня… и, ох, это меня убьет… убьет!
Элизабет-Джейн теряла голову.
– Ах, неужели нельзя это прекратить! – крикнула она. – Неужели никто не остановит… никто?!
Она выпустила руки Люсетты и побежала к двери. А Люсетта, отчаянно повторяя: «Хочу видеть!» – бросилась к застекленной двери на балкон, распахнула ее и вышла наружу. Элизабет кинулась за ней и обняла ее за талию, стараясь увести в комнату. Люсетта впилась глазами в шествие бесноватых, которое теперь быстро приближалось. Оба чучела были так ярко освещены зловещим светом многочисленных фонарей, что нельзя было не узнать в них жертв шумной потехи.
– Уйдем, уйдем, – умоляла Элизабет-Джейн, – и дайте мне закрыть окно!
– Это я… это я… вылитая… даже зонтик мой… зеленый зонтик! – выкрикнула Люсетта и, хохоча, как безумная, шагнула в комнату. Секунду она стояла недвижно, потом тяжело рухнула на пол.
Чуть ли не в это же мгновение дикая музыка шутовской процессии оборвалась. Раскаты издевательского хохота постепенно замерли, и топот заглох, как шум внезапно утихшего ветра. Элизабет лишь смутно сознавала все это; позвонив в колокольчик, она склонилась над Люсеттой, которая билась на ковре в припадке эпилепсии. Элизабет позвонила еще и еще раз, но тщетно, – очевидно, все слуги выбежали из дому, чтобы лучше видеть дьявольский шабаш на улице.
Наконец вернулся слуга Фарфрэ, который все это время стоял, разинув рот, на крыльце, а за ним пришла кухарка. Ставни, наскоро прикрытые Элизабет, теперь закрыли наглухо, свет зажгли, Люсетту унесли в ее комнату, а слугу послали за доктором. Элизабет принялась раздевать Люсетту, и та пришла в себя, но, вспомнив все, опять потеряла сознание.
Доктор явился раньше, чем можно было ожидать, потому что он, как и прочие, стоял у своего подъезда, недоумевая, что значит этот гомон. Осмотрев бедняжку, он сказал в ответ на немую мольбу Элизабет:
– Случай серьезный.
– Она в обмороке, – промолвила Элизабет.
– Да. Но в ее положении обморок опасен. Немедленно пошлите за мистером Фарфрэ. Где он?
– Он уехал за город, сэр, – ответила горничная, – куда-то в деревню по Бедмутской дороге. Он должен скоро вернуться.
– Все равно, за ним надо послать. Он, может быть, не спешит домой.
Доктор снова подошел к постели больной. За Фарфрэ послали слугу, и вскоре со двора донесся затихающий топот лошадиных копыт.
Тем временем мистер Бенджамин Гроуэр, видный горожанин, о котором мы уже говорили, сидя у себя дома на Главной улице, услышал звон и стук ножей-дровоколов, каминных щипцов, тамбуринов, скрипок, серпентов, бараньих рогов и других старинных музыкальных инструментов и, надев шляпу, вышел узнать, чем все это вызвано. Он подошел к углу улицы, невдалеке от дома Фарфрэ, и вскоре догадался, в чем дело: родившись в Кэстербридже, он не раз был свидетелем грубых проделок такого рода. Прежде всего он отправился на поиски квартальных; в городе их было всего два, и это были дряхлые старички, которых он наконец нашел спрятавшимися где-то в переулке и, казалось, еще больше подряхлевшими от небеспричинного страха, как бы с ними не обошлись круто, если их заметят.
– Ну что мы, два старых гриба, можем сделать против этой оравы? Куда уж нам! – оправдывался Стабберд в ответ на строгий выговор мистера Гроуэра. – Это все равно что подстрекать их к расправе над нами, что приведет виновников к смерти, а мы никак не согласны послужить причиной смерти своего ближнего, ни в коем случае не согласны!
– Так позовите себе кого-нибудь на помощь! Идемте, я сам пойду с вами. Посмотрим, как подействуют несколько слов лица, облеченного властью. Ну, живо! Дубинки при вас?
– От нас все равно толку мало, сэр, и нам не хотелось, чтобы народ увидел в нас стражей закона, вот мы и сунули свои полицейские дубипкн в водосточную трубу.
– Достаньте их поскорей, и пойдемте, бога ради!.. А вот и мистер Блоубоди – нам повезло.
Из трех городских судей Блоубоди был третьим.
– Это что за беспорядки? – проговорил Блоубоди. – Имена их знаете, а?
– Нет, они не знают. А теперь, – приказал Гроуэр одному из квартальных. – ты иди с мистером Блоубоди вокруг, по Старой аллее, потом обратно по улице, а я пойду со Стаббердом прямо вперед. Таким образом мы возьмем их в клещи. Только запомните их имена, не нападайте на них и не пытайтесь им помешать.
Так они разошлись в разные стороны. Но когда Стабберд и мистер Гроуэр вышли на Зерновую улицу, они с удивлением обнаружили, что процессии и след простыл. Миновав дом Фарфрэ, они дошли до конца улицы. Мигало пламя фонарей, шелестели деревья в аллее, два-три бездельника слонялись по улице, засунув руки в карманы. Все было, как всегда.
– Вы не видели, куда делась толпа, которая тут безобразничала? – спросил повелительным тоном Гроуэр, обращаясь к какому-то субъекту в бумазейной куртке и ременных наколенниках, курившему коротенькую трубочку.
– Простите, сэр… как вы сказали? – вежливо переспросил субъект, который был не кем иным, как Чарлом из «Питерова пальца».
Мистер Гроуэр повторил вопрос.
Чарл мотнул головой, изобразив на своем лице младенческое неведение.
– Нет. Мы ничего не видели, правда, Джо? А ведь ты пришел сюда раньше меня.
Джозеф отговорился столь же полным незнанием.
– Хм… странно, – заметил мистер Гроуэр. – А… вот идет уважаемый человек, я его знаю в лицо. Вы не видели, – обратился он к шедшему им навстречу Джаппу, – вы не видели шайку буянов, производивших дьявольский шум?.. Они тут устроили потеху с чучелами или что-то в этом роде.
– Нет… я ничего подобного не заметил, сэр, – ответил Джапп с таким видом, словно он услышал чрезвычайно странную новость. – Впрочем, я сегодня не ходил далеко, так что, может быть…
– Но это происходило здесь, на этом самом месте, – сказал судья.
– А знаете что, сэр, теперь я припоминаю, что сегодня вечером деревья в аллее как-то особенно поэтично шелестели, сэр, громче обычного, так, может, это вы их шелест приняли за шум? – предположил Джапп, шевельнув рукой в кармане пальто (он ловко поддерживал кухонные щипцы и коровий рог, засунутые под жилет).