Я вижу длинную очередь невероятно уродливых людей: отвратительно жирный мужчина, худой с длинной шеей, -- как человеческие пародии на рисунках Гроша (74). А направо -- стол для первого класса, вовсе без всякой очереди. Я говорю человеку, сидящему за ним, что хочу каюту первого класса, а он отвечает, что придется доплатить 638 долларов. У меня же -- только около 130-ти. Поэтому я отползаю назад в надежде, что сразу оплаты требовать не станут, а мне, быть может, удастся воспользоваться чековой книжкой или договориться, чтобы выслали из дома.
Обедать сажусь к стойке. Я там один, если не считать официантов, которые приносят невыносимо мерзкую еду. Первое блюдо -- тарелка холодной воды, где плавают несколько стебельков увядшего латука и кусочки холодной ветчины, говядины и телятины. Я спрашиваю, каково главное блюдо, а официант отвечает:
-- Заправка.
Я заказываю красного вина, в действительности не рассчитывая его получить.
Обходя пароход, набредаю на помещение, где сидят примерно тридцать человек, а на нарах лежат маленькие дети. Это странно. В большом кубрике второго или третьего класса -- множество людей и кошек -- большая длинношерстная черная кошка около трех футов в длину, еще одна с маленькой головой, почти как у цыпленка, и собака, развалившаяся в детской коляске.
В автобусе, но по-прежнему на судне. Входят два мальчика. Очень худые, в отглаженных серых костюмах и галстуках, невероятно гладкие бледные лица, губы тоже бледные и гладкие, точно в них нет крови. Тела их в плечах -- не больше фута, и всего около четырех дюймов в толщину. Они ничего не говорят -- просто стоят. Я вижу деревья и холмы: мы проплываем землю.
(Протухшая рыба из реки Опасность.)
Снаружи я вижу пейзаж. Мы проплываем довольно близко, возможно -- по каналу, но я могу наблюдать его только с правого борта. Пейзаж явно азорский. (Я проплывал однажды мимо на пути из Танжера или в Танжер.) Азоры совершенно отличаются от обычного средиземноморского пейзажа с оливами, кустарниками, чертополохом и галечными пляжами; здесь -- зеленые пасторали с деревьями, лугами, посевами, каменными мостами и каменными домами. Зеленые поля подступают к самой воде, пляжей никаких не видно, как будто остров подняли и откуда-то перенесли сюда.
Небесный Младенец превращается во Флетча и ластится к моей груди, мурлыча.
-- Обними меня! Обними меня! Обними меня!
Боль печали...
Неожиданно Флетч отскакивает. Кажется, послышался какой-то звук.
Я сижу там уже двадцать минут... обними меня обними меня обними меня... и печаль, печаль не легкая, но изматывающая, рвущая душу печаль и преданность своему подопечному, преданность Хранителя... бдительность, пробы наощупь, поиск опасных точек, клякс и мазков старых, смутных, забытых заговоров с целью возвести какого-нибудь иссохшего самозванца-мошенника на отобранный трон, пока Бухгалтерия Двора не отволокла его на склад, полный прочих "иначе".
Небесные Младенцы могут принимать любую форму, которую увидит Хранитель: лемура, мартышки, летучей собаки или любого другого существа из снов и фантазий.
Черные штормовые тучи, вспоротые вспышками серебряного света, зеленая вспышка на горизонте. Заметил вдали парус -- ясный и яркий в какой-то миг, затем его стерло вуалью дождя.
Ничего этого не происходило -- или, скорее, происходило одновременно, точно вахты, приемы пищи и записи в бортовом журнале, завтра и завтра невидения за пределами иллюзии настоящего времени.
Нарисованное судно, нарисованный океан, призрачная команда, механически заступающая на вахты, принимающая пищу, вносящая записи, в бортовом журнале в шести милях от Санта-Марии, простые люди, простые удовольствия. В аллигаторах ни на грамм безопасности. Куда вы все? Quo vadis?(75) В Гнауа, со спиртом -- крепить их вина.
Художник видит нечто, не видимое остальным, и, видя это и нанося его на холст, он помогает и другим это увидеть.
Значит, функция художника -- наблюдать и делать видимым в краске то, чего раньше, до того, как он это увидел, не существовало.
Осознающий значение наблюдатель-творец, наблюдающий то, что означает проявление... означает для кого или для чего? Для наблюдателя. Может оказаться, что его осаждают существа-личинки, которым не терпится, чтобы их пронаблюдали, не терпится существовать под наблюдением.
Но он бы мог видеть все: и copains(76), и оскорбительные письма, и критику. Он мог бы, в конечном счете, добиться маразматической славы и прудов с кувшинками, домоправительницы, что отгоняла бы докучливых от Мастера. Он знает, как делаются такие вещи.
Или писатель... на его лице остались шрамы от первых тягот, от годов пренебрежения и презрения критиков... но просто выдерживай линию, и станешь великим старцем литературы, и твое кольцо от салфетки будет храниться в особом неприметном ресторане. А может быть -- и Академия. Почему бы и нет? Он знает все маршруты, весь обмен любезностями, все цели, на достижение которых кладется жизнь, безупречные манеры, цветистые посвящения.
Или же он мог бы нырнуть на дно общества, гладкий, быстрый и смертоносный, как барракуда. Он бы всегда знал, кто его враг, не успеют остальные этого понять. Вот в чем секрет: всегда успевай первым.
Ну что, давайте пообщаемся с Музой. Входите, пожалуйста...
Египет. Что я здесь делаю? Ужас. Терпеть не могу жить в съемных домах с враждебно настроенными хозяевами. Все они ненавидят меня с первого взгляда -- как и все собаки. Нужно выбираться из этого кошмара. Но как? Двинемся вверх по реке к Мемфису, чтобы отыскать прежних Богов: большинство их -- жуткие старые мошенники, но у некоторых кое-что ценного было. Вот амулет от Бастет, Богини-Кошки. Также существует амулет Бога-Кота. Все собаки его ненавидят и боятся, ибо он вытаскивает на свет древнюю ненависть. Кто хозяин десяти разъяренных кошек?
В Александрии он достиг какого-то спокойствия, но собаки превратили его жизнь в ад. Затем он обзавелся двумя телохранителями с тяжелыми палицами, но даже этого было недостаточно, и им часто приходилось пускать в ход свои короткие клинки. В конце концов, он поймал дикую кошку. Выкормил ее, и она стала его кошкой. Терлась об него и прыгала ему на колени.