Теперь я -- в нижней квартире, в спальне с обнаженным мальчиком, который говорит:
-- Мы с тобой просто старые бляди.
У него странное тело, вероятно, высотой фута четыре, с белой кожей и легким волосяным покровом на животе, широкие плечи и узкие бедра. Лица я разглядеть не могу. В нем есть что-то электрическое, точно я пытаюсь включить какой-то очень сложный прибор, который не совсем понимаю.
Кто-то во второй спальне. Когда я захожу к нему в гости, он встает в дверях, загораживая проход, -- очевидно, не хочет, чтобы я видел, кто с ним в комнате. Мне наплевать -- я так и говорю. Он стоит прямо у нее на пути, секунды до отсчета. В то мгновение, когда ее кишки расслабляются, и желтое говно стекает по ногам и шлепается на пол, она испускает тревожный вой, словно зверь. (Фактически, вскоре после этого у нее случается нервный срыв.)
Срущая женщина.
Теперь я припоминаю, что такая неприглядная болезнь была у жены Билла Симпсона. В любой момент она могла начать пердеть и неудержимо срать -выскакивала из комнаты, а все гости были, по большей части, английскими аристократическими педрилами и превосходили друг друга в попытках не заметить инцидент, продолжая то, о чем говорили, лишь чуточку громче, чтобы заглушить испускание газов -- самую правильную чуточку громче, и никто ни разу даже бровь не воздел, даже пепел с сигареты не уронил.
Единственная причина, по которой все терпели Билла Симпсона, заключалась в том, что его дристающая жена была заряжена башлями по самый кишечник, и у него имелась здоровенная комфортабельная вилла на Ривьере, хорошо укомплектованная выдающимися гостями к обеду и ужину, -- ведь даже Герцог и Герцогиня Виндзорские как-то объявились, похожие на беглецов из шведского дурдома, 1920. Поэтому все Английские Педели, удостоившиеся Эделя(71), сюда и заворачивали. Им деликатно промывали мозги: "Просто не обращайте внимания". И, как я уже сказал, они превосходили друг друга в деликатности.
Дело было после обеда, все тихо и спокойно, вскоре они отчалят на сиесту -- и тут хуяк. Одри был более чем готов к подобному казусу. Из тайного кармана он достает рулончик туалетной бумаги... и расплывается в широкой мальчишеской улыбке.
-- Вам помочь, дама?
Стоя прямо перед нею, загораживая проход так, что она выпустила струю поноса прямо себе на ноги и забрызгала весь пол.
Тут он песьи рычит ей прямо в лицо:
-- Неуправляемая блядь! -- и хлобысть ей по сусалам, так что аж слюну изо рта вышибло. И рядом -- ни одного Полковника, чтоб в батоги хама.
Ну, сказать по правде, так миссис Симпсон была для всех геморроем, и некоторые цедили сквозь зубы, что поступала она так, только когда это отвечало ее сучьим целям, ибо она терпеть не могла всех этих воздушно-надушенных дружков Билла.
-- Ох, посмотрите только, кто это к нам только что влетело... -обычно встречала она их.
Вот они там и сидели просто так. Биллу же необходимо было что-то сделать -- видите ли, это ж были ЕЕ денежки, а она далеко не дура, чтобы хоть что-нибудь положить на его имя. (Нет зрелища печальнее на свете, чем трансвестит, женившийся на какой-нибудь омерзительной псине из-за ее денег...)
-- Убирайся из моего дома, ты, юный... юный...
Одри пожал плечами:
-- Грубиян, невежа? Хотя это не совсем точно.
Она тем временем сбежала, оставив на полу лужицу желтой срани. Одри подзывает слугу-араба:
-- Почему вы не укоротите этот старый мешок говна? Это же, черт возьми, омерзительно. Она мерзко шумела.
Слюна стекает по подбородку Билла. Он бросает умоляющий взгляд на дворецкого. Одри швыряет рулон туалетной бумаги и попадает тому в грудь.
-- Ну, так вычисти же тут все, никчемный старый пердун.
Дворецкий невозмутим.
-- Ссссссдддддделлллайййййй чттттто-ннибббудддьь! -- заикается Билл.
-- Я подаю в отставку, сэр. Меня нанимали дворецким, а не уборщиком туалетов и не телохранителем. -- Он церемонно откланивается и покидает комнату.
Одри выходит за ним следом, пару секунд спустя вновь возникая со складным мопедом: Тыр тыр тыр.
Билл оглядывает гостей -- всего их пятеро:
-- Пппошшлли ввоннн изз ммоегго дддоммма!
-- С премногим удовольствием, старый педрила.
-- Если между нами -- тут ужасно смердит.
-- И отсасывает.
-- Привет от меня мешку говна.
Пятый человек -- это нечто. Он показывает Биллу средний палец, извлекает свою вставную челюсть и кусает ею Билла за нос. Билл пытается смахнуть зубы с лица, но их заклинило. Когда пятый проходит мимо, он распахивает пасть, точно морской окунь, и втягивает зубы -- их отрывает от носа, и они со щелчком становятся на место, оставляя Билла в одиночестве истерически истекать кровью.
Билл в рыданиях падает на софу. Занавес.
За сценой слышен звук спускаемой в унитаз воды.
Прошлой ночью в квартире, больше похожей на коридор, открытой с одной стороны на улицу. Я увидел, как знакомый мальчик едет мимо на велосипеде, а через дорогу -- другие мальчишки, и почувствовал себя очень одиноко. Я работал над книгой -- писал маслом. После каждой фразы справа была колонка со словом "укус". "Пожалуйста", но комнату в глубине прихожей я делил с мамой, и ей нужно было поспать, поэтому над книгой я больше работать не мог.
В комнате в глубине прихожей еще был Майкл Портман -- за занавеской. Позже я видел, как некоторые мальчишки пробираются ко мне в комнату, и я знал, что они хотят украсть мой тупорылый .38.
Перебивки сна вовсе не похожи на кино с его затемнениями и прочей дребеденью. Это больше как смена точки зрения: квартира Джона Кука, и там -- Мэри Кук, она выглядит стройной и стильной, вот только ноги у нее толстые и мерзкие. Мы беседуем. Я спрашиваю, была ли она в последнее время в Марракеше. Затем Джон разговаривает по телефону с Брайоном, договаривается поехать в армянскую церковь послушать григорианские хоралы:
-- О, такие особенные.
И Мэри Кук исчезает, и мы уже на Восьмой улице в Нью-Йорке. Джон садится в такси, а Брайон уходит и бросает через плечо, что его адрес -Йорк-стрит, 121 или 122.
Тем временем ко мне приближается пьяный профессор, которого я откуда-то знаю. Не выпью ли я с ним и его подружкой? Мне эта мысль не нравится, она чревата неприятными возможностями.