"...В усталом ожидании жестокой смерти не было слышно ни единого голоса; все онемели и в мрачной задумчивости прислушивались к кошмарным проклятиям шквала... Небо растягивало, и над судном блеснул солнечный свет. После каждого порыва разрушительного моря в мелькании брызг над дрейфующим корпусом арками взметались яркие и мимолетные радуги. Шквал завершался прямым ударом, сверкавшим и резавшим, точно клинок..."
На этом месте я остановился и посмотрел на унылый пейзаж без единого намека на величие или одухотворенность. Теперь я передвинул закладку вперед наобум, чтобы не мешалась, а когда начал снова, то читал уже эпизод пожара из "Юности"(52), и только прочтя целый абзац, понял, что чего-то не хватает. Выглянув в окно, я увидел вдалеке, слева от себя, дым и пламя. Горела трава, я полагаю, это как-то связано с урожаем.
Ощущение ужаса. Зашел в другую комнату. Слез его ноготь на пальце ноги. Маленькие школяры. Встретился с Л.Роном Хаббардом(53). В пустой комнате с токарными станками и обвалившейся штукатуркой, почему-то вызывающей в памяти брошенную танцевальную студию. У него мертвое белое лицо и белый костюм из какого-то материала, похожего на прутья.
-- Я давно очень хотел встретиться с вами.
Здесь Иэн с подружкой. С моей стороны -- безразличие.
Не существует нищего, сравнившегося бы с Крикуном: он визжит, стонет, вопит и хнычет от хронической боли. Слышно его за двадцать кварталов. Ужасно, когда попадаешь в лапы двадцати таких Крикунов, и все тянут к тебе свои корявые, изуродованные руки.
Кэбелл, Дин Рипа и Морт приезжают в машине на вокзал. Кэбелл одет в серый костюм. Морт и Дин -- в рубашках с коротким рукавом. Я спрашиваю Морта, кто за рулем.
-- Где старик?
Он показывает в сторону вокзала. Я вижу там отца в светло-коричневом костюме, он стоит под часами. Иду к нему. Мы обнимаемся.
Джеймс и остальные сидят кружком. Я в ярости от того, что меня игнорируют. Откуда вообще это появилось? Так далеко от всего, что я даже отдаленно чувствую, очевидно, что это -- смещение из какого-то другого контекста времени/пространства.
Бассейн. Два мальчика пробуют воду кончиками пальцев.
-- Холодная? -- спрашиваю я.
-- Очень холодная.
Я стою на карнизе примерно в пятнадцати футах над глубоким бассейном.
Большое здание, вроде склада, напоминает Раффинери в Брюсселе. Там Флетч, причем очень нежный. Его несет женщина, пока мы спускаемся по длинной деревянной лестнице, до земли шесть футов.
Перебивка на стол с закусками. Какие-то фрукты и фруктовое мороженое в вазочках, и я из одной ем. Кажется, я должен читать, но у меня с собой нет записей. Может, сымпровизировать? Тут я замечаю, что и публики тоже нет, если не считать одного техника, который возится со звукоусилительной аппаратурой. Поэтому, наверное, чтения -- не прямо сейчас. Тем не менее, когда мне дают тарелку с едой, я узнаю, что мой гонорар 3,200 долларов.
Я разделен на троих человек. Один -- в сером костюме, который занимаю я сам. Есть и другой в сером костюме с широкими плечами -- гораздо моложе... и третий, очень молодой, в свитере. Я обнимаю его и спрашиваю, все ли у него хорошо. Он очень слабым голосом отвечает:
-- Да, со мной все в порядке.
Вот одежда его снимается от пояса и ниже. Ему сделали какую-то операцию. Похоже на освежеванный пенис. И другой набор гениталий. Я потрясен и опечален, и начинаю всхлипывать... слезы капают на его изувеченное тело.
Кажется, что мы -- Джеймс, Майкл, Билл Рич, Джордж -- нас несколько -действительно взяли планету в свои руки по умолчанию, заняв пустующее место, которое никто иной не смог или не пожелал занять. Я лежу на лежаке в комнате, где не хватает одной стены. Я говорю:
-- Я буду Шерифом.
Тот же сон продолжился на другой день. Как я уже сказал, мы всем управляем, но я подчеркиваю, что именно это и есть самый опасный момент, поскольку мы ожидаем массированных контратак по многим фронтам... ЦРУ, КГБ, Мафия, Ватикан, Ислам, Корпоративный Капитализм, Англичане, Моральное Большинство. Я выдвигаю себя Директором Полиции и Контрразведки, которые будут работать под одним центральным командованием... без разделения на уголовные дела, шпионаж, все эти конфликты намерений и неразбериха.
~~~
Гостиница. Страна Мертвых. Проверяю, на месте ли ключ. Вышел пообедать. Десять вечера. Китайский ресторан. Там Энтони Бэлч. Похоже, уже слишком поздно.
Жмурки: вот -- видно, вот -- не видно, если ты не бдительный.
Прохожу мимо китайского ресторана и вижу, что в глубине за столиком у входа на кухню сидит Энтони Бэлч. Это подсказывает мне, где я нахожусь, поскольку Энтони скончался некоторое время назад. Мне также приходит в голову мысль, что не все хорошо. Еще я понимаю, что особенного выбора у нас нет, поскольку Энтони терпеть не может китайскую кухню. В любом случае, уже десять часов, и кухня, кажется, быстро закрывается, а между мной и дверью стоит грозная фаланга официантов. Здесь все наоборот, понимаете, но на улицу они меня выпустят. Где Энтони? Здесь люди исчезают и появляются. Лучше вернуться в гостиницу, пока она еще на месте. Я бросаю взгляд на свой ключ. Там есть ключи, которые сминаются в комок холодной пайки. А гостиница -- яма в земле.
Проснулся в ломках от кошмарного страха призрака. Ричард Элович выходит купить "Мизинчики". Во Франции -- воскресенье. Ему, наверное, придется поискать. Я говорю, что никогда в жизни не боялся ничего, кроме призрака. Чей это призрак?
Со мною в постели -- очень бледный, безволосый, голубоглазый кот. Странного телесного, розовато-белого цвета. Мы с Иэном разговариваем со Стариком Гетти. Он очень дружелюбен, говорит, по большей части, с Иэном, который лучше приспособлен понимать тайны акций, фьючерсов и инсайдерных операций.
Я в гостинице. Пришлют ли мне кофе? Большая студия. В ванной нахожу кошку, неким образом присоединенную к стене. Я поднимаю ее. Она жива? Там -- большой монтаж из фотографий и открыток. Я не уверен, это я делал или нет. Старик Гетти исчезает в двери, прорезанной в очищенной от штукатурки и побеленной кирпичной стене.
Жак Стерн вышел на фарт в Германии. Замазался. Нужно еще разок. Похожий на облако занавес. Что это такое? Я еду в Гонконг встретиться со своей семьей. Предусмотрительный гражданский служащий говорит мне, что стоит 30-градусная жара. Я полечу в Нью-Йорк на импровизированном самолете. Серый занавес через все небо, и гор не видно. Этот серый занавес. Инопланетное вторжение. Старая еврейка разговаривает со мной в открытой галерее и говорит, что Гонконг ей нравится больше всех остальных городов, кроме Майами.