Билл Рич и ваш корреспондент отправляются пострелять. Мы заезжаем за "Жирным" к нему домой: дом этот -- странная футуристическая конструкция. На втором этаже -- широкое окно, шести футов в поперечнике. Я вижу его там, в постели, но он не внемлет нашим призывам. Мы входим в большую комнату, открытую с одной стороны, и Жирный спускается по винтовой лестнице, неся большой контейнер с присоединенной трубкой, через которую он вдыхает какой-то пар от его "азиатского гриппа".
Сразу за открытой стороной комнаты и двухфутовой стенкой -- большое озеро, пятидесяти футов глубиной и пятидесяти футов шириной, в длину -триста футов. Вода такая чистая, что я сначала не осознаю, что это вода. Ясно, что Жирный не в том состоянии, чтобы ехать стрелять. Там еще есть женщина под пластиковым покрывалом, открытым с обоих концов.
В Сент-Луисе, в самолете, летящем точно на юг к Мемориалу Джефферсона на бульваре Линделл, где хранятся трофеи Линдберга(55) -- я полагаю, они до сих пор выставляются. Я когда-то собирался их украсть, но, к счастью, дальше замыслов дело не пошло.
В небе над Мемориалом я вижу предмет, похожий на те бляхи, которые носят липовые фараоны в Мексике: продолговатые, длиной примерно три дюйма и шириной два, одна бляха лежит на другой, поменьше, так что все устройство -- по крайней мере в дюйм толщиной. Только эта бляха в небесах была длиной фута три, шириной два, а цвета -- синий и золотой. Я показываю ее Морису Жиродиа(56), который уже умер, но он не придает этому значения.
Самолет теперь поворачивает на запад, и небесная бляха смещается на северо-запад, поэтому теперь от самолета справа. Глянув вниз, я вижу, что город в огне, как после бомбежки, самолет внезапно встряхивает, и я думаю: Ох, черт, вот оно.
Это совершенно реально, и я пытаюсь сдержать страх. Я, кажется, сижу в маленьком отсеке с медным люком в днище и думаю: Боже мой, если этот отсек распахнется...
Дальше -- с какими-то людьми я перед гостиницей или универмагом. Захожу внутрь и сажусь с другими людьми в помещении размерами примерно с мою переднюю комнату здесь, двадцать на двадцать... несколько столов, повсюду сидят люди, и я говорю:
-- Как тут насчет обслуживания?
И люди за другим столиком подхватывают:
-- Да, в самом деле?
Я сижу с Джеймсом и Майклом и начинаю думать: что-то тут не совсем так. Я не помню, чтобы мы приземлялись в аэропорту и приезжали сюда такси или автобусом. Они тоже не помнят. И некоторых гостей, похоже, колбасит. Мы достаем пистолеты, которые, очевидно, -- в нерабочем состоянии.
Недавно снился еще один сон об "авиакатастрофе" -- очень реальный, и я думаю: Вот в самом деле и всё. Но потом приземляемся на улице.
И несколько снов в автомобиле или поезде, которые едут очень быстро и вот-вот в любой момент разобьются. Я переживаю тот же самый реальный страх, который чувствовал бы, бодрствуя. С другой стороны, я, не задумываясь, прыгаю с высоких зданий, обрывов, чем выше, тем лучше, зная, что плавно спланирую вниз. Самый настойчивый возобновляющийся сон, почти еженощный -безуспешная попытка раздобыть себе завтрак или какую-либо другую еду, и лишь очень редко удается найти какое-нибудь совершенно несъедобное блюдо. В обслуживании обычно мне грубо отказывают.
Я стою на площадке наружной лестницы... второй этаж. Заглядывая через окно в комнату со скошенным потолком, я вижу Флетча. (Он на заднем крыльце, и я вижу его в кухонную дверь.) В комнате несколько крупных котов, от двадцати пяти до тридцати фунтов весом и странных окрасов... большие кляксы красно-пурпурного цвета и черно-пурпурного. Флетча, кажется, они не достают. На площадке лежит расплющенный, высохший, пыльный трупик маленького серого кота, настолько вдавленного в площадку из серого дерева, что я едва различаю окаменевшие контуры.
Сцена секса с Майком Чейзом. Он нагишом стоит передо мною на коленях, -- но на приподнятом подиуме, так, что мое лицо на одном уровне с его промежностью. У него полуэрекция, и все как-то кажется очень правильным. Как именно? Вспоминаю сон о Майке Чейзе -- в комнате с желтыми обоями в старом западном отеле -- и говорю:
-- Застряли в девятнадцатом веке...
Этот сон, на самом деле, приснился в воскресенье, 22 декабря. Значит, сегодня -- канун Рождества. А вчера вечером я листал "Книгу животных Одюбона"(57); столько прекрасных существ... Летучая Собака, вылитый Флетч, и Черный Лемур. Понимаю, насколько я люблю животных... млекопитающих, то есть... ласок, скунсов, росомах, тюленей и галаго. Я просто превращаюсь в Святого Франциска последних дней. Сегодня утром спас крысу от Рыжей. Она до сих пор где-то в доме.
Очевидно, коты странной раскраски, приснившиеся мне в ночь субботы, были предвидением тех животных, которых я видел вчера вечером в книге.
У турникета Иэн дал мне шестипенсовик опустить в щель, а сам прошел вперед. Я спрашиваю себя: следует ли мне вернуться за шляпой? Решаю, что не стоит, боюсь отстать от Иэна. Поэтому я со щелчком прохожу вперед, но Иэна нигде не видно, что кажется странным. Я прохожу в комнату с круглым столом, вроде библиотеки, где сидит мама. Мы отправимся в поездку... мама, Иэн и я, но где же Иэн?
В вестибюле перед библиотекой встречаю Ховарда Брукнера(58). Мы с ним смотрим во двор. Что там находится? Не могу вспомнить. Просматриваю картинки с кошками в поисках изображения Нытика. Нет ни одного абсолютно точного, и большинство фотографий смазаны или нечеткие. Читаю о банде малолетних преступников, которые рыскали по улицам, убивая кошек. Что же это за кошмарная жлобская планета. Господствующий вид состоит из садистских ублюдков, чьи рожи несут на себе отличительные черты духовного истощения и распухли от тупой ненависти. Безнадежнейшая дрянь.
Где-то на юге Франции. Я забыл название гостиницы в конце линии. Нахожу дорогу назад, и в коридоре там -- две маленькие собачки, серая и черная, они идут за мной ко мне в номер. Должно быть, это Собаки-Привратники, о которых есть во сне про татарское платье. В "Невыносимом Бассингтоне"(59): Комус Бассингтон, воплощение порочного, невыносимого ребячества, на прощальном ужине. На следующий день он уезжает в Африку. За ним в столовую заходит маленький черный пес. Да, он шел и за его отцом перед тем, как тот убился, когда его сбросила лошадь. Явное предвестие смерти.