Правда, взгляд на поле через оптический прицел вызвал у меня бурю смеха. На нас шли колонны Морана - жалкое итало-румынское дерьмо, об кое жаль саблю марать.
Чем потом ловить сих вурдалаков, да макаронников по всему тылу - лучше уж разок погнать их на вражьи штыки и с плеч долой. А что с ними еще делать?
Как водится, - наследники графа Дракулы, да якобы потомки римлян шли, как на параде, - какая поступь, какая выправка! Я прямо шкурой почуял, как заскрипели ворота под полозьями пушек Раевского и как эти чудовища качнули своими хоботами, будто принюхиваясь к близкой поживе...
Потом дернуло так, что если б я не был готов, точно наложил бы в штаны! Когда мы тут прокашлялись, да прочихались от ядовитого хлорного дыма, скатившегося к нам с батареи, я сразу посмотрел на колонны. Вообразите мое удивление, когда я обнаружил, что все эти упыри с вурдалаками бесследно сгинули!
Знамена есть, сапоги со шпорами - тоже есть, даже отдельные кучки дерьма вперемешку с чьими-то кишками - наличествуют, а вот людей не видать. Первые две колонны просто сдунуло, прочие же бездельники улепетывали в свой тыл, так что только пятки сверкали! Я даже отсюда услыхал, как ржали канониры на Батарее.
Потом всех этих упырей с вурдалаками снова сбили в кучу и опять погнали в нашу сторону. Только они почему-то идти не хотели, а норовили отбежать в кусты и прикинуться мертвяком.
У вампиров это в крови. Прочие же теперь и видом, и обликом напоминали нам древних римлян, как мы их теперь находим в могилах. Такие же синюшные лица и такой же небось запашок - нечистотами.
Тут с батареи дунуло вдругорядь и снова застучали барабаны. Вплоть до ночи Бонапарт так и не устроил третьей атаки на Батарею в лоб. Французы на самом-то деле необычайно умные и тонкие люди. В сем случае поняли со второго раза.
Это русские не понимают, - так и лезли бы весь день на пушки, пока иль сами не кончились, иль - Батарею не кончили. Нет, кишка тонка у Европы. Не ведает она ни истинной Любви, ни радости Смерти.
А потом - началось. Первыми прискакали саксонские драгуны. Поскакали вокруг, покричали, саблями помахали, да много не намахали, только сами чуток нападали, так что стало труднее стрелять. А фузилеры хреновы наловчились подползать и постреливать из-за конских трупов.
Когда нехристи поняли, что драгунами пехоту не возьмешь, а мы свою конницу бережем до лучшей погоды, поехали уланы из Польши. Эти-то были поопаснее, чем драгуны, - потому как - сильно на нервы давят их пики, а вернее - флажки на них.
Когда улан на тебя летит, сей флажок хренов так и ноет, так и зудит в ухе, что - больной зуб. Всю душу из тебя вымотает, - ведь по такой шустрой мишени не попадешь, а как доедет - ткнет своей пикой, - маму не успеешь вспомнить, как - все...
Хорошо, правда, что он второй раз уж не может ткнуть и надо ему развернуться, а тут он - как стоячий, - так что из тех, кто приехал - ни один не вернулся, но - каждый, кто доехал, одного-то егеря с собой захватил. Такая вот арифметика.
(Во время одного из моих приездов в Бородино, со мной увязался племяш Миша Лермонтов. Я повел его на место моих бывших траншей и - все было, будто - вчера. А он прислал мне стихи, назвав их "Разговор с дядей", и все там как вспомнилось.
Я их опубликовал, только велел представить, будто рассказывает не генерал, но - простой солдат. К примеру, - не "молвил я, сверкнув очами", но - "молвил он" и так далее. Да только стихи не обманешь и можно разглядеть следы "склеек", а так - все верно. Так все и было.)
Тем временем - дело пошло к обеду, Васильчикова уже обломили на левом фланге и он "завернулся" в мою сторону, Колесникова же и того хуже - вообще вышибли с его позиции, так что теперь мои и русские егеря держались всем миром - одной большой кучей.
Вот тут-то судьба и преподнесла нам главный сюрприз. Чертовы якобинцы измыслили хитрость. Они, прикрывшись от моих людей высоким берегом Колочи, протащили чуть ли не в наш тыл пару мортирок и давай бить из них навесным. А "хлорный" порох - не "черный", - у него детонация зверская, так что - одно ядро и вместо всей Батареи одна большая воронка.
Что делать? Петер принял команду над русскими (полк Колесникова отступил, потеряв всех офицеров - чертовы фузилеры свое дело знали), Андрис командовал нашими снайперами, а на интенданта Ефрема в таких делах надежды не было никакой.
Так что пошел я к Колесникову и говорю ему, - так мол и так. Нужны мне русские добровольцы, ибо латыши мои строя не знают, да и не пойдут на верную смерть, а мортиры надобно "взять". Представьте меня своим мужикам, а дальше уж - я сам.
Колесников, виновато улыбнулся, поправил кишки, чтобы они не слишком рассыпались (добрался до него драгун) и говорит:
- "Спасибо Вам за эту любезность. Я б сам повел, да вот - незадача..." - и на кишки свои разбросанные взглядом показывает.
Я ему в ответ говорю:
- "Не волнуйтесь, все будет хорошо, кликните-ка людей и мы все уладим. А приедет Боткин, - он Вас с того света вернет".
Колесников позвал своих мужиков, что были рядом и просил их во всем меня слушаться, а потом и говорит:
- "Про Тебя идет слава, что Ты командир - фартовый. Пуля боится и сталь не берет. Если удастся выжить в этой давиловке - сыщи дочь мою - Вареньку и передай ей... Это у меня маменькино, а Варенька у меня - единственная", - я взял у Колесникова крохотный медальончик, повесил его на шею рядом с матушкиным оберегом и поцеловал его в синеющие губы. На прощание.
А потом обернулся к русским и сказал им:
- "Братцы, там из-под реки - по Батарее бьют пушки. Надо им пасти заткнуть. Тут нет приказа - лишь по желанию. Берег крутой - обратно не вылезем, а сколько там нехристей..."
Мужики с ноги на ногу переминаются и вижу я, - никто не хочет на верную смерть идти. Тут я разозлился, - чего я сих скотов уговариваю, да еще слова князя Тучкова вспомнил и говорю:
- "Впрочем, сие ненужно. Москва - никуда не денется, новую отстроим! А я вон - с людьми Васильчикова умирать пойду. Как наши деды - умирали..."
Будто искра прошла по мужикам и какой-то унтер потряс перед моим носом грязным - в земле и засохшей крови кулаком:
- "Ты, Вашбродь, словами-то не кидайся! Умереть-то мы и лучше пскопских - смогем! (Меж городами испокон веку - вражда.) Айда, братки!"
Потом мы построились, я бросил свой штуцер кому-то из латышей и снял китель. Что-то жарко мне стало в тот день...
А затем мы пошли к берегу Колочи и я отчего-то захотел, чтоб все шли в ногу. Я думал, что говорю: "Ать-два, левой!", но сразу поймал себя на том, что кто-то другой - с совершенно чужим голосом хрипло орет: "Айн, цвай, айн, цвае, драй!"
А еще мне приспичило, но я не знал, как мне выбраться из тела, чтобы отвалить подальше от солдафона, марширующего на верную смерть по обоженной кровью и порохом черной траве. Тут был обрыв и я прыгнул вниз, вернее прыгнул этот маньяк, а мне пришлось прыгать следом, потому что он не оставил мне выбора.
Врагов было много, но они не ждали, что мы посыплемся на их головы, и нам с тем идиотом удалось прирезать пару ублюдков, прежде чем они успели нагадить от ужаса. Тут и завертелось.
Только когда какие-то из лягушатников выкарабкались на обрыв реки, их командованию стало ясно, что внизу происходит и вернулись драгуны. Первые из них взяли за моду прыгать прямо на наши штыки и от этого тут внизу сразу стало совсем тесно и грязно. Если из человека вываливается столько дерьма, вообразите, что высыпается из брюха лошади. Нос зажимай!
Долго, конечно, продолжаться это все не могло и очередной саксонец, прыгая со своей лошадью прямо на меня, здорово полоснул саблей мне правую ногу.
Кровь хлестнула розовым облаком. Ублюдок думал, что дело сделано и обернулся, а я пустил ему кишки за эту невежливость.
Но кровь хлестала из меня, как из резаной свиньи, так что я принужден был спиной опереться на берег реки и уцепиться за него рукой. Силы быстро оставляли меня, а правая нога превратилась в пульсирующую гирю, тянущую меня вниз.