Внезапное головокружение, вероятно, от переутомления и духоты.
"Случайность, - уговаривала себя Гонория, - просто несчастная случайность".
- Сестра Юстина, перестаньте визжать, лучше ступайте и распорядитесь, пусть кто-нибудь займется бедняжкой! Боже милосердный! Да ведь теперь мы совсем без музыки останемся!
Юстина, панически боявшаяся покойников, опрометью бросилась исполнять приказание, отчаянно надеясь, что "кем-то", кому поручат обряжать усопшую, окажется не она. Когда ее торопливые шаги стихли, аббатиса склонилась над мертвой музыкантшей, чтобы разглядеть ее повнимательнее. Как ни отказывался разум Гонории поверить очевидному, но поневоле пришлось признать: что-то не так!
Если тело лежит вниз головой, но вверх лицом, значит Беата в момент падения не спускалась, а поднималась по лестнице, то есть, шла к органу, готовясь репетировать. Однако, в таком случае, когда же она успела переутомиться? И что у нее за вид? Чтобы сестра Беата в таком измятом и разорванном платье вышла из кельи - нет, в это просто невозможно было поверить! Как и в то, что одежду можно привести в подобное состояние одним только падением с лестницы!
И почему у нее так страшно налилось кровью лицо? Будто сам дьявол ее душил!
"Да, именно он. Обитель насквозь провоняла дьявольщиной, она просто из земли сочится. И этот толстый духовник... эти его глазки...
сладкая... слишком сладкая улыбка... и намеки о колдовстве и ереси...
Господи, Боже милосердный, только бы дождаться кузена Рене!"
Гонория заметила, что вокруг шеи Беаты обвивается что-то вроде ожерелья. о ведь монахиням не полагается носить украшения, а музыкантша никогда не была охотницей до таких суетных вещей...
Гонория, превозмогая страх, осторожно приподняла тело органистки.
Странное украшение - слишком тугое, сдавившее шею, как удавкой, двойная нитка бус перекручена сзади на шее, и концы ожерелья болтаются на спине! "Беата, конечно, монахиня... была монахиней... - Гонория перекрестилась, но не до такой же степени, чтобы не знать, как полагается носить ожерелья! ет, ее задушили этим украшением.
Она защищалась... и убийца разорвал на ней одежду. А потом столкнул с лестницы!"
Уговаривая себя, что она лишь заботится о предотвращении вздорных слухов, аббатиса осторожно размотала обвившее шею покойницы ожерелье. Спрятав украшение в карман, Гонория осторожно спустилась с лестницы и почти выбежала из церкви, желая как можно скорее рассмотреть находку при дневном свете.
Завернув за угол - так, чтобы в случае чего остаться незамеченной, Гонория вытянула из кармана свое приобретение. Это было не ожерелье, а четки, дорогие и красивые, в которых выточенные из слоновой кости Pater Noster перемежались с черными агатовыми Ave Maria . Аббатиса с трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть - эти четки, освященные в Риме Его Святейшеством, она своими руками преподнесла в день ангела красавцу Гаспару д'Арнуле.
"Отче наш" и "Радуйся, Мария". Здесь - крупные и мелкие бусины, служащие для отсчета соответствующих прочитанных молитв.
о, возможно... да, возможно все, что угодно. Она сейчас пойдет к Гаспару и попросит... нет, потребует! Потребует объяснить, как ее подарок попал в руки убийцы! Да, где сейчас Гаспар? Самое логичное - начать поиски с его кельи... е желая сталкиваться с сестрами, которые придут за убитой, аббатиса пошла к спальному корпусу в обход, через кладбище, вокруг церкви.
Войдя в свою келью, Гонория осторожно выглянула в коридор.
икого. а цыпочках проскользнув в дверь, она шмыгнула к келье духовника и прильнула к замочной скважине.
Гаспар д'Арнуле, с идиотски блаженным лицом, сидел за столом в полурасстегнутой сутане, заложив ногу за ногу. Перед ним на столе стоял большой, на три четверти опустошенный, графин с вином и лежала шахматная доска. Аббат, пьяный, как ой, играл сам с собой в шахматы. Вернее, сказать, играл с фигурками, как играют дети, и чтото бормотал себе под нос. Гонория прислушалась.
- Так, - заплетающимся языком бормотал аббат, - старая змея варила суп... а заварила кашу! А мы из змеи взяли и сделали котлету! - он рассмеялся безумным смехом. - Так ее, гадину! Покойтесь с миром, дражайшая матушка Сильвия! - ("О, Боже!") Аббатиса, в чьей душе любопытство боролось с ужасом, осторожно приоткрыла дверь, но Гаспар, поглощенный своей жуткой партией, на счастье Гонории, ничего не заметил. Он опрокинул черную ладью и отхлебнул два больших глотка из графина. Затем дрожащей рукой, прищурив глаз - очевидно, в глазах у него двоилось - нацелился на белого офицера и после нескольких попыток щелчком сбил его с доски. - И эту туда же, сор-року об-лезлую, у к-которой язык за зубами не держится! Вечная вам память, сестра Доротея! - он влил себе в глотку еще одну солидную порцию. - И вам, сестра Беата! - с доски слетела белая ладья. - Почтим вставанием... - он безуспешно попытался встать, но чуть не сполз под стол. - ет, лучше возлиянием! Воз-ли-я-ни-ем... - потянувшись за графином, и пытаясь сообразить, который из двух, а то и трех сосудов перед ним настоящий, аббат чуть не снес со стола все, что на оном стояло. Гонория, прижавшись к дверному косяку, будто окаменела. - Вот так. И все - шагом марш в рай! Ать-два! Атьдва! К престолу Господню! - Гаспар выстроил на доске три белые пешки в ряд, так что казалось, будто они направляются к белому королю. Тут Гонория уловила за спиной скрип открываемой двери, и юркнула за синюю занавесь. Когда шаги в коридоре стихли, настоятельница снова подкралась к заветной двери. Тем временем д'Арнуле успел из двух черных коней и оставшейся черной ладьи соорудить подобие колесницы, а сверху на ладью поставить пешку. - Счастливого пути в Руан, сестра Маргарита! Сухих дровишек! - Усмехаясь и потирая руки, пристроил следом за первой вторую колесницу, из белых коней, водрузив на ладью черную королеву. - А вам счастливого пути ad Infernorum , преподобная мамаша Старая Перечница! ("Вот как! И это - за все, что я для него сделала?!") Хаха! Можно подумать, настоятельницы не падают с лестниц! - С этими словами Гаспар осушил графин до последней капли. Потом уронил голову на руки и захрапел.