При мысли, что она своим упрямством причиняет отцу боль и он "нервы тратит", Катя опять заплакала. Ольга стала ее утешать и, подождав, пока она успокоиться, осторожно спросила:
- Так что же мы решили?
Катя, все еще всхлипывая, сказала:
- Конечно, ему и от меня больно... и от вас, Ольга Игнатьевна, тоже... Так выходите за него...
Ольга погладила ее по голове, дала ей свой платочек и, когда Катя торопливо вытерла слезы, увидела в ее некрупных, черных, чуть косящих глазах столько доброты, искренности, чистоты души и почувствовала такую близость к ней, что привлекла к себе и нежно, по-матерински поцеловала ее...
4
Договорились, что Катя поедет в институт двадцатого января со Щегловым, но неожиданно выяснилось, что отлучаться из Агура ему нельзя. Предстояло провести срочное, внеочередное заседание бюро райкома партии.
- Не беспокойся, папка, со мной поедет доктор Берестов, - сказала Катя. - Он давно собирается в город.
Берестов подтвердил, что давно собирается, добавив при этом, что его однокурсник Митрофан Клыков как раз работает на подготовительном северном отделении и при его, Клыкова, помощи он постарается получше устроить Катю в общежитии и, если в том будет необходимость, замолвит за нее и словечко.
Ольгу несколько удивило, что Алексей Константинович намерен о чем-то просить Клыкова, с которым он в свое время поссорился из-за Зины Голубкиной. Но с тех пор прошло много времени, возможно Клыков переменился и даже будет рад встрече со своим бывшим приятелем. Во всяком случае, она была довольна, что вместо Щеглова поедет Берестов.
В ночь накануне отъезда разыгралась такая дикая пурга и так она лютовала, что нельзя было выйти из дому. Кто-то сказал, что больничного сторожа Евлампия Петровича, как пушинку, сдуло с крыльца и так ударило о мерзлую землю, что тот долго собирал свои старые кости.
- Как мне ехать, так и пурга! - пожаловалась Катя. - К худу это!
- Брось глупости говорить, - рассердился Щеглов. - Комсомолка, и так говоришь! Будто вчера только родилась и не знаешь, что у нас без пурги ни одна зима не обходится. Покрутит-покрутит - и к утру притихнет.
Так оно и случилось.
Назавтра в природе словно все замерло: тайга стояла тихая, даже веточки не шелохнулись на деревьях. Взошло солнце, и высокие сугробы, наметенные пургой, засверкали.
Щеглов раньше обычного пришел из райкома, вскоре подоспел Костиков. Когда до отхода поезда осталось полчаса, пошли на станцию. Берестов с Катей впереди, за ними Щеглов с Ольгой и Костиковым; Фрося Ивановна несла в узелке испеченный Кате в дорогу пирог с кетой. Маленькая, шустрая, она быстро семенила ногами, обутыми в торбаса, местами проваливаясь в глубокий снег.
Только поезд выскочил из-за поворота, Катя кинулась обнимать Сергея Терентьевича.
- Смотри тут у меня, папка Щеглов, будь здоровый!
Потом поцеловала Ольгу, Фросечку и попрощалась с Костиковым.
- Сходи в городе на могилу мамы Люды, - наказал Щеглов, - поклонись от меня и цветов букет положи.
- Конечно, схожу, мы с Алексеем Константиновичем сходим! - пообещала Катя.
- Ну, счастливо тебе!
- И вам с Ольгой Игнатьевной счастливо!
Поезд тронулся, стал набирать скорость и скрылся среди заснеженного леса...
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Пятнадцатого февраля 1967 года Аркадию Осиповичу Окуневу исполнилось семьдесят лет. Из них тридцать пять прожил он в Турнине, однако старый добрый доктор и не помышлял уходить на покой, да и районное начальство не предлагало ему - так он еще был здесь нужен.
Готовилось пышное торжество.
Лидия Федоровна позвонила Ольге, просила ее приехать, ибо Аркадий Осипович не мыслит себе никакого юбилея без своей "девочки".
Ольга сказала, что непременно приедет, и, возможно, не одна.
Тактичная Лидия Федоровна не стала спрашивать, кто он, и в душе искренне порадовалась за Ольгу.
- Обязательно, дорогая, приезжайте вдвоем!
Когда Ольга сказала Щеглову о юбилее доктора Окунева и что они приглашены на торжественный ужин, Сергей Терентьевич тут же позвонил в магазин Питре.
- Гордей Капитонович, не сочти за труд, подбери, пожалуйста, самые лучшие наручные часы, желательно золоченые, потом три бутылки цимлянского, две коробки шоколадных конфет из дорогих, поаккуратнее все это упакуй. Через часик придет доктор Ургалова и рассчитается. - Питря, должно быть, спросил, для начальства ли это, в ответ Щеглов громко рассмеялся: - Тебе, Капитоныч, только начальство мерещится! - и добавил: - А разве я тебе не начальство? - Тот сказал, что самое непосредственное, на что Щеглов ответил со значением: - То-то, Гордей Капитонович! Значит, договорились? и, положив трубку, обратился к Ольге: - На часах полагалось бы сделать надпись, да где у нас тут найдешь гравера?
- Ничего, будет без надписи!
Щеглов полистал на столе календарь:
- В субботу рано утром выезжаем на собачках, а к вечеру будем в Турнине, - и добавил: - Отличная будет у нас с тобой прогулка!
- Скажу Евлампию Петровичу, чтобы приготовил упряжку с нартами.
- Пускай готовит, а обойдемся без него. Я не хуже ороча каюрить могу, - заверил Щеглов.
Погода установилась отличная. Хотя мороз был крепкий, градусов тридцать, на небе ни облачка и полное безветрие. Ольга с вечера приготовила все, что нужно в дорогу, уложила в щегловскую охотничью сумку.
- А чайник и котелок, наверно, забыла? - спросил Щеглов. - А ложки, вилки? Ведь нам придется сделать самое меньшее два привала. В этакую стужу без костра не обойтись. Вот и сварим какого-нибудь супу, чайку вскипятим... Ну и, само собой разумеется, не забудь для сугреву положить четвертиночку, - и, посмотрев на. Ольгу с доброй усмешкой, сказал: - Сразу видно, что еще не таежник!
- Неправда, - возразила она, - давно уже таежник! Меня Тимофей Уланка отаеживал...
- И поплатился за это паря.
- Вот и нехорошо, что за любовь поплатился.
- Вовсе не за любовь!
- Тогда за что?
- За придурь свою, вот за что! - твердо сказал Щеглов. - Нет чтобы прийти и по-человечески в любви объясниться, так он, видите ли, древние обычаи надумал воскресить.
Она с удовольствием поймала его на слове:
- Помнится, ты тоже Сергей Терентьевич, не приходил ко мне по-человечески в любви объясниться, Катю свою подослал!
- Словила все-таки, ох и словила! - и разразился громким смехом.
...Евлампий подогнал к дому упряжку, Щеглов подошел, ухватился руками за поворотный шест, приподнял нарту, стукнул о мерзлую землю; нарта была не новая, много раз побывавшая в дальних дорогах, но еще довольно крепкая, с ободом впереди, чтобы держаться за него при быстрой езде; попробовал постромки у вожака - рослого, вислоухого кобеля с подпалинами на брюхе.
- Ты, однако, цего так глядись? - спросил почти с обидой Евлампий. Думась, паря, до Турницка не доедесь?
- Вижу, что доедем, Евлампий Петрович, Собаки кормлены?
- Мало-мало кормил, много не надо, слиськом тязелые будут.
Щеглов сел впереди, свесив с нарты ноги в меховых унтах, положил рядом с собой охотничью бердану; Ольга - позади, Евлампий закутал ей ноги медвежьей шкурой.
- Такх, тах, кхай! - как заправский каюр, с придыханием произнес Щеглов и слегка тронул остолом вожака, Кобель взял с места, натянул постромки. Евлампий с минуту подталкивал нарту поворотным шестом, потом отпустил, пронзительно свистнул, взмахнул руками.
- Сцясливо ехай, мамка-доктор! - закричал он вслед.
Просека вела в глубь тайги. Медленно поднималась студеное зимнее солнце. Вовсю уже трудились дятлы, дробно стучали клювами по гулким от мороза стволам. Чем дальше просека уводила вперед, тем все чаще стали попадаться черные, обезображенные осенним пожаром тополя, тисы, дубы с короткими, точно культи, обгорелыми ветками; на них негде было удержаться снегу, и он лежал внизу небольшими сугробами, тускло поблескивая. Миновав просеку, Щеглов взял с колен остол, с размаху вонзил его в снег и, притормозив нарту, слегка осадил упряжку, - вожак понял, что нужно сворачивать в сторону. Дальше пошла петлять охотничья тропа, тесная даже для нарты, однако Щеглова это ничуть не смутило: он знал, что тропа намного сократит путь до протоки, откуда по льду реки прямая дорога до Турнина.