ЙОКО (6)
И он и правда делает это во второй сезон дождей, что мы встречаем вместе.
Во-первых, он забирает горючее. Чтобы его держать, мы копаем баки в песке и кладем на дно парашюты. После он забирает мотор самолета парашютными веревками – мы тянем все втроем, и Фредерику надо пять недель, чтобы все отделить, хорошенько вычистить горючим и смазать маслом, и сделать мотор поменьше, который никак не хочет работать. Тогда он начинает все сначала, как он это делает со спиртом Кимуры, и часто я вижу, как он работает руками и всей верхней частью тела, выпачканными черным маслом, и я не знаю его конечную идею, но призываю духов этого острова – на тот случай, если Христа вдруг не хватит, – согласиться ему помочь.
Наконец однажды мы, две женщины, находимся рядом с домом и слышим вдали громкий шум мотора, и он прекращается, и доносится снова, и мы бежим на пляж австралийцев. Когда мы туда добираемся, солнце краснеет за деревьями во всей своей неописуемой красе, и в грохоте шума мы своими глазами видим этот самолет целиком – из него отовсюду вытекает вода, и он выходит наружу из океана носом вперед, а руки его еще далеко. А на берег его вытаскивает дымящий мотор Фредерика – с помощью колеса, и цепей, и парашютных веревок, и мы с Эсмеральдой прыгаем от радости и орем победу.
Я люблю мысль об этом дне. Я люблю видеть в своей памяти Фредерика на коленях в песке, его лицо, перепачканное смазкой и недержимыми слезами, и как он стучит стиснутым кулаком о землю этого острова и кричит:
– А, черт? Я это делаю! Я это делаю!
И видит нас с Эсмеральдой, как мы падаем на него и обнимаем, и после мы такие же перепачканные. Тогда мы смотрим на эту здоровенную железяку, вылезшую на мелкую воду, и я говорю:
– Может, Фредерик теперь хочет поднять это в воздух?
И они двое ржут и делают вид, будто бьют меня в песке, но не взаправду. После мы возвращаемся в дом и моем один за другим свои тела мылом, найденным в солдатских сумках. Мы едим вместе, и пьем рисовый спирт, чтобы поздравить себя, и орем: – К дьяволу войну!
И Фредерик, очень гордый, рассказывает, что он малость разбирается в механике от своего второго отца, шофера грузовика, и как он долго ссорится с этим упрямым мотором, и как он заменяет горючее на воздух в баках самолета. После он раздевает Эсмеральду от ее солдатской рубашки, и она забывает стыд и что я здесь, и я смотрю все то время, что она принимает Фредерика в себя – совсем по-другому и со стонами, – и после я принимаю его тоже. Я люблю мысль об этом дне.
К великому несчастью, когда мы просыпаемся, нас ждет большое удивление. На другом конце острова в небо поднимается толстый дым, и, когда мы добираемся до пляжа австралийцев, там все разрушено высоченным огнем. Хотя он слишком пекучий, чтобы подходить близко, мы не даем ему съесть джунгли: весь день берем воду из океана и бросаем ее на деревья. Вечером, когда огонь тухнет, от самолета остается только скорченное железо, и мы теряем все, горючее и мотор, все. Мы никогда не знаем, как зажигается этот огонь. Может быть, Фредерик бросает свою сигарету «Кэмел», когда мы уходим. Может быть, горячий мотор поджигает веревку или кусок дерева. Я, Йоко, считаю, что мы уж очень сильно побеспокоили покойников в самолете и огонь зажигает дух великого океана – тот самый, что прежде дает мне свое знамение.
Еще целую ночь мы разговариваем все втроем, и Фредерик очень подавленный, что теряет горючее и кожуру самолета, потому что день раньше он думает построить внутри корабль с мотором и бежать с этого острова. Когда Эсмеральда спрашивает, бежим ли мы с ним, он говорит:
– Нет, потому что, если умираю я, вы две тоже умираете. Здоровый смысл в том, что я пытаюсь один добраться до островов Рождества, и после вас спасают. А если я умираю в океане, вы остаетесь живые.
Но Фредерик никогда долго не бывает подавленный. Он считает, что острова Рождества далеки на две тысячи километров к западу, потому что это последнее положение их корабля, когда он тонет. Может, он умеет достичь их по-другому. Я, Йоко, считаю, что мои соотечественники – хорошие моряки, особенно Йоширо, когда он еще в своем разуме, и если Йоширо говорит, что мы не можем плыть с шестерыми опытными мужчинами, то как Фредерик может совсем один? На что Фредерик отвечает:
– Раньше ты мне говоришь, что Йоширо не хочет строить корабль, потому что близко нет земли, где живут ваши соотечественники. Ты никогда не говоришь, что он считает невозможным добраться до островов Рождества. А я никогда не говорю, что возможно добраться до твоей Японии.
Я должна признать это правдой.
Тогда Фредерик говорит:
– Мы смотрим этот проект после сезона дождей. А все время, пока он держит нас в доме, будем довольны нашей судьбой.
Так мы и делаем, кушая еду, и играя с камушками и картами, и разговаривая о наших жизнях. Эсмеральда строит музыкальный инструмент из бамбуков, и мы поем всякие придуманные вещи. Я учу двух моих спутников японскому, но они думают, что он слишком трудный, и после я уже не учу. Ночь мы спим вместе, чаще всего под дождливый шум. Мы показываем Эсмеральде семь бельевых прищепок, и она сначала выходит вся из себя, а потом сильно смущается, но, когда мы просыпаемся, она говорит мне в шею, что довольна. Она очень хорошо знает дни, которые нужны для детей, я не так хорошо, так что она часто ради шутки обманывает меня, говоря:
– Сегодня, Йоко, с Фредериком ни на что не нужно соглашаться.
Но она еще и очень хорошая женщина для него и для меня, и никогда не внимает на мелочи, и очень крепко держит дом. У Фредерика характер живее и изменнее. Иногда он шутливый и очень ласковый в словах. А иногда сидит в своем углу и дуется, и мы не знаем, что такое мы говорим раньше для его неудовольствия. Правда в том, что он все чувствует лучше, чем понимает. А еще иногда, выпив слишком много спирта, который он готовит и топит свое горе оттого, что он так далеко от своего дома, он говорит вслух всякие гордые и путаные сны, что он входит в большой океан и выходит победителем, что он кладет все свое терпение и мужество и мастерит такую хорошую вещь, что каждый видит своими глазами, на что он, Фредерик, способен, а под конец он всегда говорит:
– Да идете вы все к чертовой матери!
Когда на остров возвращается солнце, мы еще плаваем и живем наши дни, но лучшее в нас далеко, и остается только грусть оттого, что мы забыты. Я не хочу рассказывать, как Эсмеральда первой теряет надежду и я тоже. Хочу рассказывать только последние дни, когда мы живем на острове трое.
Давно раньше Эсмеральда много говорит об этом огне на пляже австралийцев, потому что боится, что мы с Фредериком думаем, что это она его зажигает, и она говорит – нет, она не зажигает. А после она говорит, что, может, и хочет его зажигать, чтобы Фредерику нельзя убегать по океану, так что никто так никогда и не знает, что же она делает с нами в ту ночь, после того как он вытаскивает самолет.
Тогда Фредерик ей говорит:
– Я хорошо знаю, кто зажигает огонь и почему. Так что не бери в голову.
И, конечно, я думаю, что он считает, что это я. Я говорю:
– Да как я могу? Всю ту ночь я провожу у тебя в руках и ни разу не выхожу из дому.
Он на то отвечает:
– Разве я говорю, что это ты? Ты все еще видишь во мне теки?
Это значит враг. Я говорю – нет, и бегу далеко, чтобы не слышать глупости, которые делают больно всем.
После Эсмеральда хочет поставить в хижине материю одного австралийского парашюта, натянутую на веревку. Так она отделена от нас, когда я с Фредериком. Он говорит: "Делаем как она хочет", – и мы делаем.
После она больше не хочет, чтобы Фредерик приходит на ее сторону поговорить и видит ее голую. Он поднимает плечи и говорит:
– Ладно, когда хочешь еще – говоришь.
И потом никогда уже не приходит на ее сторону.
После, на пляже, она одна, и грустная, и поет, как он раньше, когда привязан. На любое мое слово она отвечает: "У меня нет неудовольствия против тебя, Йоко. Мне хорошо так". И Фредерик единственный раз приходит с ней поговорить, сидя рядом с ней на песке, и она ставит свою голову ему на плечо и плачет. А я далеко и потому не слышу их слов.