– Йоко, вы еще живы? Он не режет вам горло? Отвечайте!
Я пугаюсь ваших ужасных криков.
Я обещаю ей, что никогда не даю ей пить и есть, если она обижает меня еще, и она оставляет нам покой.
Я не знаю, дрючится ли она с Фредериком прежде, чем я делаю их пленниками. Мое мнение, что иногда дрючится, потому что есть дни, когда они добрые приятели, но своими глазами я этого не вижу. Так что я спрашиваю Фредерика, и он говорит:
– Женевская конвенция запрещает допрашивать пленных.
Тогда однажды я вижу Эсмеральду одну на желтых скалах и спрашиваю у нее, и она отвечает:
– Что вы думаете? Что мужчина и женщина могут так долго оставаться днем и ночью и ничего не происходит? Вы так считаете?
Я говорю – нет, если женщина – это я, потому что мне часто приходит горячее желание дрючиться, но, если она, я не знаю. Тогда она говорит:
– Я оставляю на ваше решение, кто я – тоже женщина или что-то другое.
После она долго смотрит на меня и видит, что я молчаливая и недовольная ее ответом, и наконец она поворачивает глаза к великому океану и говорит:
– Я дрючусь с ним много раз, и первый раз – это вообще мой первый раз с мужчиной. Может быть, вы хотите знать точное количество, и способ, и кто кого просит, или же этого хватает для вашего любопытства?
Тогда я вижу, что у нее слезные глаза, и молчу.
После, когда я иду в джунгли, я еще больше боюсь, что Фредерик слушает ласковые слова соотечественницы и она соглашается дрючиться, чтобы он убегает вместе с ней, и тогда они освобождают каждый другого и остаются двое против меня. Так что я связываю их вместе и стоя, лицо против лица, пленных ногами и руками, и они могут только с большой осторожностью двигаться в песке. Я довольна, что вижу их такими, потому что у них вид несчастных идиотов, как они говорят меж себя, но вы зря думаете, что уж тут они не ссорятся. Эсмеральда меняет лицо оттого, что ее тело постыдно касается тела Фредерика через тонкую материю, и она говорит:
– Я хочу видеть вас мертвым! Слышите вы? Мертвым!
А он насмешливо отвечает:
– Но почему бы нам не полежать спокойненько на песке, пока не приходит Йоко?
Тогда она орет:
– Вы прекрасно знаете почему!
А он с видом беззаслуженной обиды отвечает:
– Но я же тут ни при чем! Это неуправляемо!
Она со злостью отворачивает свое лицо подальше от него, и, когда я возвращаюсь из джунглей, наверное, с час после, они лежат на песке, и она красная и возмущенная тем, что он нарочно трется об нее, и она умоляет меня о разделении их тел.
И вот в один день текучего солнца я больше не могу. Я заворачиваю ружье, патроны, ножи и топор – все оружие – в парашютную материю и иду в джунгли копать яму. После я прихожу к ним и говорю:
– Все, хватит. Пускай вы убиваете меня намертво, мне на это плевать и растереть.
И я освобождаю каждому руки и ноги. Они двое молчаливы, с круглыми глазами, а я наконец могу лечь на песок и отдыхать. Тогда Фредерик говорит мне:
– Хорошо. Теперь ты видишь: когда я что-то обещаю, это не пустые слова на ветер.
И он, очень довольный, уходит плавать в океан, и Эсмеральда подходит ко мне, и дает свою руку, и тоже уходит. После мы вместе плаваем и много ржем. Я, Йоко, плаваю самая быстрая, и Эсмеральда немного позади, а Фредерик всегда последний. Но он говорит:
– Я не такой привычный, как вы, но однажды я перестаю лениться.
Вечером, оставив Эсмеральду в доме, я ухожу с ним, и он несет меня сидящую на его плечах, и мы идем на другой пляж. Солнце сидит на океане совсем красное, и он раздевает меня из рубашки, целуя все мое тело, и мы дрючимся на песке, и проклятые браслеты уже не царапают мою кожу.
В день после я вижу, что мое решение спрятать все оружие неправильно, потому что оно полезно и к тому же есть много других способов меня убить. Так что я веду Фредерика на место, где копаю. Тогда мы делим оружие на троих. Каждому по ножу – у меня нож американского летчика, – Фредерику еще и топор, а ружье – тому, кто идет на охоту. Тем более что в поясе теперь мало патронов и мы бережем их для диких свиней, ни для кого больше.
Что сказать об этих длинных днях? Я очень влюблена с Фредериком, но Эсмеральда тоже немного, и я понимаю, что в этом причина ее мелких ссор с ним или со мной. Некоторые вещи, которые я не должна видеть, я предпочитаю видеть в лицо. Так что я говорю Эсмеральде:
– Если ты хочешь мужчину, я знаю, что за моей спиной ты можешь его брать. Если мы делим его надвое топором, мы ничего не выигрываем. Если я тебя убиваю или ты меня убиваешь, мы выигрываем не больше, потому что он грустит оттого, что другая умирает от любви к нему, и все время держит это в голове. Ты не считаешь, что мы должны договориться по-хорошему?
И Эсмеральда отвечает:
– Я довольна, что ты так говоришь, потому что я хочу говорить похоже, но не решаюсь.
Потом мы думаем обе вместе, как нам справедливо поделить Фредерика. Я рассказываю, как я делю дни с моими спутниками, когда нас выбрасывает на этот остров. Она очень удивляется, что я могу удовлетворять каждый день разного мужчину, и смеется, прикрывая рот, и говорит:
– Я не верю своим ушам! Как это ты можешь?
Я говорю, что мое сердце трогает только один, но другие тоже несчастные мужчины, и я думаю, что как единственная женщина не должна отказывать им в удовольствии, как не должна отказывать в еде и питье. После они теряют разум и убивают того единственного, который дает мне удовольствие, и меня уже дрючат против моей воли.
Но мы с Эсмеральдой обе соглашаемся, что такой договор о разделе дней не хорош. Если Фредерик усталый за три дня с одной, он не дотрагивается до другой, а через три дня он отдохнувший и удовлетворяет все ту же. Мы много ржем, думая об этих вещах, а после мы грустим, не знаю почему. Тогда Эсмеральда говорит:
– Наверно, мы не должны так говорить. Наверно, достаточно согласиться, что Фредерик идет с тобой и со мной и мы две остаемся добрыми подругами по несчастью.
Вот так мы договариваемся между собой и ударяем по рукам, и после, когда я вижу, что они идут вместе, я нахожу себе работу и стараюсь забыть, что они удовлетворяют друг дружку, и Эсмеральда долгое время такая же со мной. Меняются только мелочи. В доме или на пляже ей плевать, что она раздевается голой, когда Фредерик тут. И иногда, когда он занимается рисовой плантацией или делает спирт для ламп, она подходит к нему, и тихонько ему говорит, и быстро обнимает за шею. А иногда она плачет, глядя на меня, когда мы все вместе кушаем нашу еду, и я не понимаю причину и не хочу спрашивать.
К великому счастью, есть и другие занятия помимо этого барахла, даже на этом острове. Мы вместе идем на пляж австралийцев и плывем все втроем под великий океан, чтобы войти в самолет. Теперь быстрее всех плавает Фредерик, и он хороший нырятель, с большим запасом воздуха в груди, и ему совсем не стыдно беспокоить покойных. Мы вытаскиваем наружу из воды много вещей с самолета, но не радио. Фредерик сразу видит, что ему крышка. Мы берем солдатские сумки с одеждой, еще патроны для ружья, и бутылки, и одну коробку с консервными банками, и другую с сигаретами, и жевательной резинкой, и галетами, не тронутыми водой, и гамак для спанья, и бидоны с маслом, и еще парашюты и инструменты для механики. Фредерик считает, что нужно взять и горючее из баков самолета, и мы изготовляем большую длину из полых бамбуков, и все время, пока мы их выскребаем и соединяем вместе, – а это больше трех месяцев, – мы с Эсмеральдой никогда в жизни не видим такого терпеливого и работящего ради своей идеи мужчину, как Фредерик. Он говорит:
– Если я хочу достаточно долго, я могу.
Так его учат священники Христа в Марселе, Франция. Тогда я говорю, ржа вместе с Эсмеральдой:
– А если ты хочешь поднять весь самолет целиком, ты можешь?
А он отвечает:
– Смейтесь, смейтесь. Однажды я это сделаю.