После, на пляже, я снимаю одежду и сапоги с нашего врага, а Йоширо срезает деревья, чтобы зажечь большой огонь и устроить всем достойные похороны. Я очищаю питейной водой тела наших спутников и нашего врага. Я прыгаю в море, чтобы очиститься самой, и укладываю мои волосы на палочки, и наношу краску на щеки и на глаза, чтобы почтить усопших. В заходящем солнце Йоширо взгромождает тела на тщательно сложенный костер, он сильно потеет и украдкой плачет, и тогда я вижу своими глазами, что он теряет мужество и разум. Он камнем лежит на песке, плача и стуча ладонями, и говорит:
– Это для меня слишком – сжигать моих верных друзей и молодого неугомонного Нажису, это выше моих сил, я больше не могу.
Тогда я ободряю его ласковыми словами и веду в дом, и здесь говорю ему, что это женщинам судьба назначает часто хоронить мужчин, что он уже готовит замечательный костер и теперь пусть отдыхает. Я даю ему спирт Кимуры, сидя у него на коленях, и говорю:
– Если хочешь почтить наших спутников, напейся пьяный, думая о прекрасных мгновениях, которые вы переживаете на великом океане и в объятиях ваших девушек от севера Китая и до юга Австралии.
Он плачет и смеется в одно время, качая головой, а я выхожу наружу и почти всю ночь бегаю туда-сюда, чтобы подкармливать дровами огонь, и пламя поднимается до небес, и я ору всем:
– Я не забываю, я не забываю, пусть ваши души вернутся в горы!
Иногда я падаю. А иногда у меня на лице песок и сажа. Но я прошу прощения, и поднимаюсь, и бегаю туда-сюда все время, и я устраиваю хорошие похороны – насколько это, конечно, возможно.
После, недели две, а может, три, я живу с одним Йоширо. Он до вечера сидит в кресле-качалке с автоматом на коленях и с патронными поясами, обмотанными вокруг груди, думая о смертоубийстве и открывая рот только чтобы попросить есть или пить. Я, Йоко, каждый день хожу на гряду желтых скал и бросаю в океан венки, которые делаю из цветов. Здесь же я раньше бросаю и пепел от костра, и я тщательно убираю то место на пляже, где горят наши мертвецы, и остров остается в чистоте.
Я одна хожу в джунгли, выглядывая везде цветы для венков и следы грызунов, чтобы ставить силки. Кимоно у меня уже совсем без рукавов и длиной до задницы, но под низ я сшить трусы из парашютной ткани. На пляже и в джунглях мне очень жарко, а когда солнце садится, у меня толстая меховая куртка американца. Сапоги очень велики для моих ног, а Йоширо отказывается одевать вещи врага. Надо сказать, что с тех пор, как нас выбрасывает на этот остров, мы все время шлепаем босиком. Поэтому я вырезаю из этих сапог хорошие сандалии, чтобы ходить в джунгли.
Так я продолжаю свою жизнь, "на войне как на войне", и я еще смеюсь и делаю вкусную еду для Йоширо и чистоту в доме. К великому несчастью, Йоширо, печальный и молчаливый, целыми днями без единого слова раскачивает свое тело на веранде, а ночь проводит далеко от меня на своей циновке, несмотря на мое горячее желание любиться. После он уже не знает, что Нажиса и остальные мертвы и их пепел – в великом океане, он иногда заговаривает с Нажисой, который не делает, что он приказывает, или с Тадаши, который считает, что нужно строить корабль, и он говорит:
– Я думаю, это хорошая идея, Тадаши, нужно построить его завтра и возвращаться домой.
Все это очень мучительно, а еще немного дней погодя он превращается в ребенка, который насчитывает сорок лет, мне приходится его бранить и водить на границу джунглей, чтобы он опорожнил живот.
Тогда наступает сезон дождей. В тот день, что я говорю, вода ручьями течет везде в джунглях и по пляжу. Йоширо сидит на веранде, тихонько раскачивая свое тело и храня дух внутри, а я, Йоко, мою пол в доме и могу видеть Йоширо через открытую дверь. Тут Йоширо жалобно стонет, и я своими глазами вижу, как он падает из кресла и лежит мертвым на полу веранды. В его окровавленной спине торчит топор, а кресло все качается и качается, а мне не дает кричать дикий ужас. Я только выпрямляюсь и вижу своими глазами, как к двери подходит очень высокий мужчина в изодранной солдатской одежде и с красными волосами и бородой. А потом я вижу другого западного солдата, пониже, с желтой бородой и со шляпой на голове, какую я вижу у австралийцев в их стране.
Тогда я быстро-быстро отступаю назад к стене, и оба они молча и долго смотрят на меня и видят, что у меня нет оружия и сил, чтобы на них напасть, они стирают с себя суровый вид и склоняют головы в почтительном приветствии.
Я вам говорю, кто они такие: австралийский пехотный солдат Уильям Коллинсон, двадцать пять лет, – это с красными волосами, и австралийский пехотный солдат Ричард Бенедикт, двадцать семь лет, – это желтоволосый в шапке. В тот день, что я говорю, они первым делом просят кушать, и я даю им еду, плача при виде несчастного мертвого Йоширо, из которого они вытаскивают топор, но оставляют лежать на полу веранды. Потом они тащат его тело с моих глаз, и закрывают дверь, и говорят мне, чтобы я снимаю с себя кимоно и что я сохраняю свою жизнь, если даю им сделать с собой то, что они хотят. Я отвечаю, что я даю им сделать это после, когда я обмываю своего несчастного спутника и устраиваю ему приличные похороны. Они довольны, что я говорю по-английски, хотя и скромно, но для похорон им надо дождаться вечера и чтобы дождь немного унимается, и они очень-очень хотят меня, потому что много дней не имеют женщины. Тогда я прошу дать слово, и каждый мне его дает, и я даю им делать с собой, что они хотят. При этом мне как никогда больно, особенно с Красноволосым, который слишком велик, когда вставляет в меня, и он дрючит меня вовсю, закинув мои ноги себе на плечи, и мне стыдно стонать перед другим солдатом, который присутствует здесь.
Потом, когда они получают свое удовольствие, они тщательно осматривают автомат и пояса с патронами, взятые у Йоширо, и я рассказываю им, как у нас происходит то смертоубийство, а они рассказывают мне в подробностях катастрофу самолета. Правда в том, что в самолете они летят пятеро, из Австралии на Гавайские острова: два американца, два австралийца и один британский раненый полковник, но моторы умолкают, и они пытаются сесть на этот остров. Тогда, видя, что ничего не получается, полковник, раненный за игрой в поло, приказывает им прыгать на парашютах, что они и делают. Самолет падает в океан по ту сторону острова, а стоит ночь, и Билл с Диком теряют своих спутников. Утром они ищут их в джунглях и на берегу. Тогда они своими глазами видят наш дом, и меня, и шестерых моих соотечественников, которых слишком много, чтобы напасть на них с одним топором, и они уходят и прячутся там, где падают со своими парашютами.
В дни после они кушают корни и плоды, потому что они неумелые поймать рыбу, а от крабов, которые ходят по земле, они тошнят. Они строят укрытие из веток, боясь, что их видят мои соотечественники, а однажды они решают плавать в океан, найти место, где падает самолет. После многих плаваний они находит его под водой, но глубоко, в двух минутах без дыхания, и они не могут до него дотронуться. Они во всем не такие умелые, как мои соотечественники-моряки, даже Нажиса, самый молодой. Все это время они не знают про смертоубийство, до сегодняшнего вечера. Правда в том, что они не хотят на нас нападать, а хотят воровать оружие и еду. Поэтому они пользуются шумом дождя и крадутся к самому дому, и долго смотрят и понимают, что Йоширо один со мной, и они убивают его топором.
Так мне рассказывают два вражеских солдата. Они недовольны, что американский летчик убит, но на меня не сердятся, только качают головой и говорят; "Шит!", что по их значит дерьмо, а потом они говорят, что дают мне помощь в похоронах Йоширо.
Они и правда дают помощь. Когда ночь уже черная, дождь перестает, и мы несем спиртовые лампы на пляж, чтобы светить. Билл и Дик идут рубить дрова топором и разложить костер – я им говорю, как надо делать, – а пока они кладут, я мою целиком своего несчастного спутника и тихонько разговариваю с ним, чтобы его дух всегда пребывает в довольстве вместе с остальными умершими родственниками или со своими друзьями-моряками, если ему так больше нравится, а чтобы обмануть его страх, я передаю ему много посланий для Нажисы, и для Кимуры, и для других наших спутников.