– Дождусь-ка я ночи, – сказал он мне, – а в темноте найду средство отсюда выбраться.
Я посмотрела на него долгим взглядом. Благодарным, потому что наконец от него избавлюсь, и грустным – потому что по вине обстоятельств конец этой истории таков. Поверьте, если бы он изнасиловал меня столько раз, сколько должен был это сделать по расчетам толпы на улице, я бы отпустила его и ни о чем не пожалела. Ах, если бы я могла вернуться на несколько часов назад и исправить свою утреннюю ошибку, крикнуть в окно всем этим людям, что я тут со своим любовником, – да, да, и у скрытницы директрисы есть любовник, – отправив их всех к чертям собачьим. Я уверена, что он не причинил бы мне никакого зла. Я уже не верила, что он совершил все эти преступления. Он бы подождал, пока все уляжется, и продолжил свой путь. Может быть, я во время этого ожидания даже отдалась бы ему без всяких угрызений совести Но вспять не вернешься и ничего не исправишь.
Я подняла бретельку и сказала:
– Вы можете убежать и сейчас. Я знаю как и могу показать.
Он удивленно и недоверчиво смотрел, как я открываю дверь кухни. Я дружески кивнула – пойдем, мол. Вставая, он бросил на стол нож.
Мы поднялись в спальню – я впереди, он следом, – и на этот раз мне вовсе не было стыдно. Но сердце у меня щемило, щемило от тоски. Когда мы вошли туда, я на секунду вспомнила себя такой, какой была накануне, когда стояла прижавшись к стене. И сказала:
– Вашу грязную одежду придется связать в узел и унести с собой. Они не должны знать, как вы были одеты. – Подойдя к окну, я осторожно приоткрыла ставень. – Глядите!
Он снова стоял подле меня, но теперь даже не решался ко мне прикоснуться.
– Видите в глубине сада узловатую сосну? – спросила я и указала на нее пальцем. Он подтвердил.
– И заросли за ней? Прекрасно! Так вот за дроком, где-то в метре от земли, стена разрушена. Мы затянули отверстие металлической сеткой, но отогнуть ее ничего не стоит. За стеной начинается густой сосняк, который тянется до самого пляжа.
Я обернулась к нему. Он слушал, как внимательный ученик, и я поняла, что говорю привычным тоном директрисы.
– Вы пока присмотритесь, а я приготовлю вам узел. Отходя от окна, я нечаянно споткнулась, и он, такой стеснительный теперь, удержал меня, и у меня снова съехала бретелька. Он смотрел на меня своими темными глазами с такой нежностью и благодарностью, что моя решимость поколебалась. Я закрыла глаза, чтобы не видеть его взгляда, и нашла в себе мужество сказать с раздражением:
– Оставьте меня. Мало ли вы меня лапали?!
Он опустил и вторую бретельку и ласкал мне грудь, чего я так страшилась вчера. Теперь я принадлежала ему вся целиком, а он просто-напросто дрожал за свою шкуру. Он оставил меня.
Я подошла к шкафу. Бросив случайный взгляд в зеркало, удивилась: волосы у меня растрепались, и лицо было искажено страхом – я боялась того, что мне предстояло.
– Думаю, что и там стоят солдаты, – сказал он, повернувшись к окну.
Язык мне не повиновался, и я не смогла ответить. Присев на корточки, продолжала следить за собой, скосив глаза в зеркало. В одной руке у меня был узел с его грязной одеждой, другую же я сунула под шкаф, где нащупала ружье, приклеенное снаружи к его дну изоляционной лентой. Муж специально прятал его здесь, чтобы в случае чего иметь под рукой Помнится, я еще смеялась над ним. Оторвать его было парой пустяков Бессознательно я протирала ствол грязной рубашкой.
И как раз в эту секунду он обернулся.
– Какой прелестный уголок с качелями в вашем саду!
Он улыбнулся. К несчастью для нас обоих, по-настоящему он меня не видел – просто взглянул в мою сторону, как бы приглашая в свидетели, и уже снова смотрел в окно.
– Следовало бы вам рассказать… – начал он.
Я встала, держа ружье за спиной Сердце ухало в груди так громко, что я удивилась, как это он ничего не слышит.
КАРОЛИНА (5)
"Свою настоящую любовь, первую и единственную, я встретил в Марселе, когда еще учился у отцов иезуитов, – начал этот молодой человек, уже стоявший на пороге вечности. – Как-то майским вечером, возвращаясь с занятий, я, вместо того чтобы как обычно направиться к конечной остановке трамвая на Сен-Жиньез, пошел куда глаза глядят.
Хотелось о многом подумать, и потому скорое возвращение в свою комнату меня отнюдь не привлекало. Улица, по которой я брел, привела меня к подножию лестницы. Здесь стояло огромное распятие. Я поднялся на площадь. Сады кругом цвели вовсю. За высокой оградой в глубине парка виднелся белый дом с барочными украшениями на фасаде Вот тут-то, возле цветущего олеандра я и увидел на качелях Ее. Лучше сказать – наконец-то увидел, ведь я был в том возрасте, когда с нетерпением ожидаешь чуда, не сомневаясь ни минуты, что оно непременно произойдет.
В белом муслиновом платье она качалась медленно, словно покой сумерек убаюкал ее. В воздухе пахло медом. Ей было, наверное, лет семнадцать. Мне тоже на вид можно было дать семнадцать. Все это – и хрупкая шея, и белокурая головка, остриженная под мальчика, и само ее одиночество, и даже тихий дом в отдалении – заставило меня остановиться и залюбоваться. Она взглянула на меня. Ее глаза на закате переливались золотыми искорками, и в них был разлит такой покой, что я оробел. Я удалился, но, чтобы увидеть ее снова, обошел вокруг парка и вернулся, по-прежнему неся под мышкой свои книги.
Когда я проходил по площади в шестой раз, девушки на качелях не оказалось – ей, видимо, наскучило забавляться, наблюдая за моим кружением. Я направился в пансион, и сердце мое теснили одновременно радость и грусть. Я полюбил ее. Полюбил ангела с короткими волосами. Отныне я не мог себе представить Жанну д'Арк иначе.
На следующий день, как вы уже догадались, я опять пошел туда. Она снова была на качелях. Это повторилось и через день, и через два. Я ходил туда целую неделю. Незабываемая неделя! И каждый раз она ждала меня. Я был уверен, что она меня ждет, хотя мы не сказали друг другу ни слова. Лил дождь. Я пришел в назначенный час как обычно кружить вокруг ограды. В парке пусто, никого нет. Какое-то время помедлил у калитки, кутаясь в плащ. Не плащ, а одно название. Почти все лицо мне закрыли налипшие волосы. Наконец я поплелся восвояси – уныло, словно побитый пес. И как раз в этот момент распахнулась дверь и она выбежала из дома в небесно-голубом платье, держа над головой свитер – единственную защиту от дождя. Присела на качели, разок качнулась и скрылась. В этот вечер мы говорили не больше, чем в предыдущие, и качалась-то она чисто символически, минуту-две. Но все-таки это уже кое-что, не правда ли.
Итак, это было в воскресенье, а за воскресеньем, как известно, непременно следует мерзейший понедельник. Погода стояла ясная, но в парке сняли качели и все ставни в доме заколотили. Стоит ли говорить, как я был потрясен. Сердце у меня оборвалось. Я машинально обошел вокруг парка и снова оказался на том месте, где первый раз ее увидел. К одному из прутьев решетки чуть ли не метром веревки был прикручен листок бумаги. Да, скажу я вам, привязывать она умела крепко. Я обломал все ногти, я возился целую вечность, пока отвязал его.
Хотите узнать, что она мне написала? Я могу прочитать вам ее послание наизусть. Его я помню лучше, чем монолог Гамлета:
"Мы получили НОСледство и уехали НОСлаждаться жизнью среди НОСтурций. Эта разлука невыносима, но мы по-НОСтоящему созданы друг для друга.
Не знаю, когда и где мы снова встретимся и на каких качелях, только, если на этот раз мы разговоримся, я непременно вас упрекну за то, что вы не шли так долго.
Жанна.
P.S. То ли я вчера подхватила насморк, то ли у меня просто скверное НОСтроение оттого, что мы с вами расстаемся".
С тех пор я ее никогда не видел. Во всяком случае, до сих пор. Признаюсь, я замешкался в пути, но, стоит мне о ней подумать, мое сердце начинает учащенно биться, как прежде".