Джикс научил меня работать.
– Когда ты чувствуешь, что у тебя не клеится сцена, – талдычил он мне, – писаке объясни, что сценарий у него дерьмо, оператора обвини, что слепит свет, от гримера потребуй, чтобы он подправил грим, всем остальным сообщи, что они кретины, от меня потребуй увеличения страховки. Режиссеру ничего не говори. Надуйся на него так, чтобы он сам взмолился о пощаде и всю тебя усыпал розами. Дюжину роз подари костюмерше, остальные швырни ему в рожу. Можешь врезать ему каблуком по кумполу, искусать, ноги об него вытереть – ему за это деньги платят, вякать не будет Ты должна делать свой фильм, – внушал он мне, – нечего плясать под его дудку.
У Джикса вообще было много придурей. Он никогда не выводил меня в свет, не просвещал, только хамил. Плевать он хотел на мою личность. Как личность я ноль. Единственная моя мечта, чтобы все от меня отвязались. Мне б даже потрахаться не пришло в голову, если б мне это не запрещали. И все-таки Джикс по-своему меня понимал После «Шеи» он отснял меня в фильме «Глаза», где опять выпендрился: я сыграла глухонемую. Не знаю уж, что взбрело ему в голову, но была рада-радешенька – не нужно роль учить. А потом все, уф. Джикс посулил, что на два года я свободна.
В последний съемочный день я устроила для ребят отвальную между двумя съемками. И так накачалась шампанским, что, вместо того чтобы рыдать над очередной своей малюткой, с которым меня бросил его дерьмовый папаша, женившись на дочурке хлопкового плантатора, я не переставая ржала. Но никто ничего не понял: слезы, смех – они же похожи. "Не от твоей рожи они смеются и плачут, – говорил Джикс. – Иначе что делать с Бестером Китоном или с Рин-Тин-Тином, чертова кукла?" Черта с два он второго сам-то хоть раз видел на экране Слышал, что тот заколачивает побольше Кроуфорда, и больше его ничего не интересовало.
Но слово он держал Как только сцена со ржачкой была отснята, меня тут же – прямо в гриме – запихнули в машину, домчали до аэропорта, сунули в самолет до Майами. И ночь я провела уже на Джиксовой яхте «Пандора». А когда проснулась, вокруг плескался Атлантический океан.
Это была шикарная белоснежная посудина с двигателем в целый табун кляч: коридоры, ванны, бронзовые светильники. Джикс собирался обойти на ней весь шарик, просто приспичило. В Европе тогда воевали, и корабль шел под швейцарским флагом. Когда, уже много позже, я сообщила об этом газетчикам, они решили, что я глупо сострила. Ни один из этих долдонов не поверил, что у Швейцарии есть морской флот.
На «Пандоре» была дюжина человек экипажа, две девицы-стюардессы в форменных маечках, едва прикрывавших зад, повар-француз и прачка-китаец. К тому же Джикс повсюду таскал за собой личного психоаналитика: смахивала она на монумент Виктору Гюго, но представлялась Эсмеральдой. Он и с ней не трахался. Впрочем, она вообще уверяла, что она девственница. И, наконец, я. В отличие от других у меня никаких обязанностей не было. Загорала. Спала. Играла с Джиксом в джин-рамми. За те почти два с половиной года, что мы бултыхались в море, он обыграл меня на пятьдесят три доллара двадцать центов. Так что судите сами, отменный ли я игрок. В шашки я играю примерно так же. А в шахматах вообще ничего не смыслю. Джикс играл с Эсмеральдой. Но больше всего она обожала после ежедневного трехчасового трепа в каюте у Джикса окунуться в воду и сделать кружок вокруг яхты. На нее даже акулы не зарились.
А в общем-то мне жилось отлично. Какое счастье убраться подальше от киностудий и постоянных склок: видите ли, прическа у меня не та – уши закрыты, и говорю я с французским акцентом, и слова неверно употребляю. Языки для меня темный лес. Да и на кой мне они? Для чего языки, если я каялась в своей распутной жизни только по бумажке, где все написано так, как произносится? Да пошли они на фиг. Бывало, приходилось читать по полсотни строчек. Это при том, что без линз и очков я все цвета вижу наоборот. Бумажка белая, а я ее вижу черной. Текст на ней написан черным, а мне кажется – белым. Другим-то хоть бы хны, а для меня черт-те какая путаница. В результате – пересъемка. И еще одна, и еще. Снова мажут физиономию гримом. А я уже вспотела – приходится раздеваться, снова укладывать прическу, опять одеваться, потому что мои чертовы платиновые волосенки закручиваются сами по себе. Вот прожектора направляют прямо в рожу. Видите ли, появились тени под глазами. При этом подбадривают злобными взглядами и называют «милочкой» таким тоном, словно живьем бы меня сожрали. В конце концов терпение у меня лопается и я поступаю по совету Джикса: ругаюсь по-французски, топчу очки, угрожаю, что вернусь в Монруж и снова стану маникюршей, чтоб каждое утро добираться до Насьон. Кстати, на яхте я всем делаю маникюр – и Джиксу, и Эсмеральде, и обеим потаскушкам стюардессам. Джикс повторял: "Ты создана, чтобы быть маникюршей. Как жаль, что кино создано для тебя". Он говорил с почти искренним сочувствием, но глазки при этом лукаво поблескивали.
Обогнув Ирландию, мы пристали в Корке, где нас должен был ждать лоцман, потом Джикс собирался пересечь Ла-Манш и пристать в Довиле. Но от этого пришлось отказаться, так как над Ла-Маншем кишели москиты со свастикой, жалившие любую посудину без разбора. Мы обогнули весь полуостров Бретань только для того, чтобы в Ла-Боле заправиться горючим и подхватить на борт какого-то австрийского режиссера и еще французского актера, на которых Джикс надеялся хорошенько наварить. С французом мы играли в тех первых моих фильмиках. Их сопровождала супруга, одна на двоих, по прозванию Орлом-и-Решкой. Она была необъятных размеров и выглядела очень внушительно – как сзади, так и спереди. При этом обожала умные беседы. Не меньше недели она доставала нас за столом каким-то дурацким Морбианом, где, если она не путает, креветок ловят сразу очищенными Наконец она допекла даже корабельные моторы так, что они заглохли. Мы потерпели аварию.
Такие пироги. В моторах я мало чего смыслю, но, похоже, все-таки побольше, чем ребята с «Пандоры». Два с половиной месяца нам пришлось проболтаться на якоре, пока они копались в моторе и ждали нужных деталей, которые все не подвозили. Когда же подвезли, те не заработали. Джикс послал к черту стармеха и телеграфировал, чтобы прислали на гидроплане не такого болвана. Самолет вылетел и был потоплен немецкой подводной лодкой. Бедолаги спаслись, но посол Рузвельта вякнул, гитлеровский министр извинился, а в лос-анджелесских газетах появились шапки: _"Трое смельчаков рискуют жизнью, чтобы вызволить Фру-Фру из ада"_. Вскоре рядом с яхтой, словно огромный цветок с небес, опустился другой гидроплан. Теперь уже новому стармеху пришлось дожидаться прибытия деталей. А тут еще незадача: разбомбили завод, где их делали. Впрочем, стармех скоро понял, что по ним так уж томится только китаец-прачка. Короче говоря, мы все лето, как буек, колыхались на якоре у самого полуострова, так называемой косы Двух Америк, между Олероном и Руайаном. Джикс поговаривал, что, если заманить на «Пандору» сценариста, можно было бы прямо тут же снять недорогой фильмец и подзаработать бабок. Но это он, конечно, шутил. Ни один из его двужильных писак сюда бы не сунулся. Не соблазнился бы нашими набитыми дурами, даже шлюшками стюардессами и Орлом-и-Решкой, которая и им даст фору. Отбил бы телеграммку в таком роде: "Скорблю, Джикс, но сюжета для фильма не вижу. Однако сообщаю, что в данный момент пишу сценарий фильма "Три мушкетера", а Селзник – не тот продюсер, который способен его отснять. Если вы согласитесь и т. д.". И на все сто чек был бы ему обеспечен. Крутые ребята все эти сценаристы.
Между тем издалека наше положение выглядело отнюдь не так уж радужно. Радио на «Пандоре» работало исправно. Поэтому мы знали: весь мир от Сансета до Уилшира уверен, что нам крышка. Что мы подыхаем от голода, унесенные шквалом, поднятым воюющими армиями и флотами. На самом же деле жилось нам совсем не плохо. Бултыхались мы в живописной бухточке Морские Короны, и каждый день двое моряков снаряжали шлюпку и привозили нам все, что нужно. Нам даже удавалось разглядеть курортников на прибрежных скалах. Вначале они старались привлечь наше внимание, махали платочками. Потом привыкли и уже не мешали жить. По радио мы слышали, что моих соотечественников и их союзников здорово расколошматили Только слышали, но не видели, даже в морской бинокль. Впрочем, вскоре мы перестали слушать радио. Все, кроме Джикса, которому, чтобы обделывать свои делишки, приходилось держать руку на пульсе.