Все заняты. Все, везде, всегда заняты - каждый чем-нибудь одним. Месье Люсьеи поглощен мыслями о своей жене. Месье Гомез одержим заботой о матери. Мадам Карл думает только о своей карьере. Нельзя делать два дела одновременно. Жаль, но это так. В любом мозгу - и в самом глупом, и в самом умном, - если только его
развернуть, в самой глубине вы найдете тщательно спрятанную, подобную ядру, излучающему яркий свет и затмевающему вес остальное, одну-единственную заботу; одно-единственное имя, одну-единственную мысль. В мозгу Манеж, в ее голове, в ее сердце, в ее никогда не закрывающихся глазах отныне поселился рыболов с удочкой. Она пытается найти его в красоте мира. Она рисует эту красоту, чтобы отыскать в ней черты своего отца. История взаимоотношений маленьких девочек и их отцов - это навязчивая история. А истории отношений маленьких мальчиков и их матерей - еще сложнее. Это досадно, это достойно сожаления, это немного странно, но это так Все, везде, всегда заняты - и только чем-нибудь одним.
*** *** *** *** *** *** ***
Рембрандт. Я не согласен.
Ван Гог. Ты не согласен с чем?
Рембрандт. С названием этой книги: "Все заняты". Вообще-то, не очень удачное название. Я бы предпочел: "Ариана", или еще лучше: "Рембрандт".
Ван Гог. О чем ты говоришь?
Рембрандт. Об одной книге, где много очень интересных персонажей, за исключением одного кенара.
Ван Гог. Спасибо за аллюзию. Я не читал этой книги, но согласен с этой фразой: "Все заняты".
Рембрандт. А можно полюбопытствовать, чем ты занимаешься в данный момент?
Ван Гог. Я беру свет и превращаю его в песню.
Рембрандт. Я вижу. Это занятие поглощает все твое время. Я полагаю, у тебя ни минуты на себя не остается.
Ван Гог. Я только и делаю, что пою. Еще я слушаю разговор липы с ветром. Глупый смех листьев в легком дуновении вечернего ветерка хорошо помогает от меланхолии.
Рембрандт. У меня найдутся занятия получше, чем слушать болтовню какой-то липы, разбитой ревматизмом.
Ван Гог. Ах да, я забыл, - месье занимается самообразованием. Месье читает Терезу Далида.
Рембрандт. Я тебе уже говорил, ее зовут д'Ави-ла, а не Далида. Она святая, а не певица.
Ван Гог. И что же эта святая тебе поет?
Рембрандт. Она говорит о Боге, о доброте и об ожидании.
Ван Гог. Ветер и липа беседуют о тех же вещах, представь себе.
Рембрандт. Я и не знал, что липа до такой степени образованна.
Ван Гог. А кто тебе сказал, что надо быть образованным, чтобы рассуждать о Боге?
Рембрандт. В любом случае, я внутренне развиваюсь. Я не теряю времени, качаясь на трапеции и распевая дешевые песенки.
Ван Гог. Но я тоже читаю, и может быть, побольше, чем ты. Я читаю небесный свет. Это самая глубокая книга из всех существующих, в ней даже страницы переворачиваю не я.
Рембрандт. Ты смотришь, слушаешь и поешь. И это все?
Ван Гог. Да, это все. А ты ищешь в книгах то, чего в них нет. Вот видишь, - все в мире заняты.
* * *
Ариана вновь влюблена. Нет занятия более важного. Любовь занимает все ее мысли и поглощает Ариану целиком. Любовь для мысли - как конец каникул. О чем бы Ариана ни думала, все касается ее новой любви. Поэтому она не следит за Манеж, а та совсем не жалуется, да ей и не на что жаловаться: временное отдаление матери - счастье для ребенка, шанс открыть для себя - и только для себя - что-нибудь новое. Она рисует, рисует, рисует.
Ариана влюблена в сантехника. Нет. Эта фраза идиотская: никто не может быть сантехником, даже сантехник. Люди не могут быть теми, кем они становятся, чтобы заработать себе на жизнь. Итак, продолжим: Ариана влюблена в человека, который воплощает собой радость. Он ремонтирует умывальники и поет при этом арии из "Дон Жуана" Моцарта. Даритель радости, покоритель сердец. Он немного моложе ее. Впервые Ариана встретилась с ним у месье Лю-сьена, чей дом она продолжает убирать. Она открывает ему дверь и тотчас влюбляется. Ему двадцать пять-двадцать шесть лет. У него светлые волосы и небольшие усы. Ариане никогда не нравились усы, но что поделаешь, любовь не выбирают, она околдовывает вас: появляется некто - вы в него влюбляетесь и растворяетесь в этой любви. Это не рыболов с удочкой, это сантехник, то есть не сантехник, а просто кто-нибудь, на кого вы смотрите, и этот взгляд вас мгновенно соединяет, - вы попались. Все мысли Арианы, блуждавшие по миру, все осколки ее сердца, порхавшие тут и там, - сосредоточились на одном-единственном лице, том самом лице, на одном-единственном теле, том самом теле. Любовь - это война и отдых, наука и ремесло. Любовь - это все и одновременно ничто. Невинность и коварство, коварная невинность. Появиться и исчезнуть.
У Арианы финансовые проблемы. Она больше не убирается ни у мадам Карл, ни у месье Гомеза: с тех пор как к нему приехала мать в доме больше нет ни пылинки. Но нужно есть, и нужны деньги, чтобы есть. Сантехник рассказывает о предприятии, где он работает. Ариана его немножко слушает. Именно немножко. Трудно слушать того, кого любишь, настолько его любишь. Этому предприятию нужна секретарша. И пусть будет хоть десять тысяч кандидатур, Ариана хочет получить это место и получит его. Любовь не отказывает себе ни в чем. Работая секретаршей, Ариана видит свою любовь несколько раз в день. Он не знает о том, что он - ее любовь. Ему не надо этого знать. Это его не касается. Он узнает или догадывается об этом лишь однажды, в один прекрасный день, около ксерокса, где Ариана -один-единственный раз - целует его в губы. И тут же беременеет. Потому что Ариана каждый раз, когда влюблена, имеет ребенка, и каждый раз, когда она имеет ребенка, она вновь обретает свое сердце - не только сердце, но и лицо, и тело, - какие у нее были в восемнадцать лет. Кому же такое не понравится? Во всяком случае, не Манеж. Ей недавно исполнилось восемь лет. Она счастлива иметь восемнадцатилетнюю маму. Она рисует углем свой портрет. Она рисует, рисует, рисует.
Леопольд. Леопольд де Грамюр - так зовут сантехника. Он заикается, у него светлые волосы, он меломан, любит белое вино и колбасу с чесноком, причем с восьми часов утра. Детей делают губами и глазами. Леопольд де Грамюр сделал Ариане ребенка губами и прекрасными искрами в своих ореховых глазах. Ариана наслаждается своим вновь обретенным восемнадцатилетием. "Ваша кожа нежна как персик, и вы пахнете пряником, - если бы у меня не было мамы, - говорит месье Гомез, - вы бы свели меня с ума.". "Если бы у меня не было жены, - говорит месье Люсьеи, - я бы начал ухаживать за вами." Ариана позволяет им это говорить. Пойте, пойте, красавцы. Мне нравится ваша песня. Ее приятно слушать. Я не верю тому, что вы говорите, но умоляю вас, говорите мне это еще и еще.