А Анюта, тяжело дыша, подошла к проигрывателю и вытащила новую пластинку. Все затаили дыхание, но на этот раз она вытащила обычную Пугачеву. Она аккуратно (еще бы!) убрала "Бони М" в конверт и поставила на вертушку "Зеркало души".
- Арлекино давай! - заорал Рошфор. - Нет, лучше "Даром преподаватели..."!
Аня улыбнулась и молча опустила иглу на диск.
- ...Я несла свою беду по весеннему, по льду...
Волшебный голос полился Генке прямо в его распахнутую настежь душу. Неожиданно он почувствовал на своей щеке каплю и увидел, как Серега смотрит на него с удивлением. Тогда Генка понял, что сейчас заплачет. Хуже того. Что он уже ревет в три ручья. Он вскочил с места и, спотыкаясь о собственную истерику, выбежал в соседнюю комнату. Там он повалился на диван и в полной сумятице чувств закрыл лицо руками. Музыку было слышно и отсюда.
- А беда день ото дня ищет по свету меня...
"Приди", думал Генка, "Приди прямо сейчас, жаркая после танцев, с огромными глазами. Я возьму тебя за руку, и мы будем сидеть здесь, в темноте, и молчать, и слушать музыку... И я буду думать о том, что люблю тебя, люблю больше всех на свете..."
Но никто не шел. И шум в комнате почему-то стих.
Тогда Генка тихо поднялся и заглянул через приоткрытую дверь. Ребята танцевали, держась за руки и почти обнимаясь друг с другом. Его глаза сами собой отыскали Анюту, и сердце зашлось в немом крике. Аня танцевала с Серегой, положив руки ему на плечи. Его пальцы лежали у нее на талии. Серега что-то говорил, улыбаясь, а Анюта с задумчивым видом кивала головой. Тут светлая грусть сменилась в Генкиной душе чернильной тоской, и он почти упал обратно на диван. Он ревел, как ребенок, давясь собственным криком. Так плохо ему не было еще никогда в жизни...
Он не помнил, сколько времени пролежал так - без движения и почти ни о чем не думая. Иногда ему казалось, что время остановилось вовсе, потому что идти вперед ему было просто незачем. А потом голос Ани сказал в темноте, где-то около двери:
- Ты чего, Ген?
Жизнь и время снова помчались вперед, будто хотели наверстать упущенное. Генка вскочил с места и тут же сел обратно. Он не знал, что говорить и делать. В дверном проеме стоял четкий, будто вырезанный из листа темноты, силуэт Анюты.
- Ген! - повторила она шепотом, - ты чего? - Я... - Что? - Я... - Да что, дурачок?
Это было сказано так, что Генка заплакал снова. Он давился пьяными слезами и очень старался, чтобы Аня этого не заметила. Музыка, рожденная осенью, снова зазвучала в его ушах. Голос Пугачевой ушел в ватную тишину, которую Анина мелодия сплела вокруг себя.
- Ты ничего не слышишь? - спросил он очень тихо. - Слышу, - ответила Аня еще тише. - Это музыка... - Да, - шепнула она. - Это музыка не с пластинки... - Да... Я понимаю... Я слышу...
Генка встал с дивана и подошел к девочке очень близко.
- Я хочу танцевать с тобой под эту музыку... - Я хочу танцевать с тобой... - эхом отозвалась Аня.
Гена почувствовал, что ее пальцы, как бабочки, опустились на его плечи. Он тоже тихонько прикоснулся к Аниному платью. Все его силы уходили на то, чтобы не упасть от избытка чувств.
И они закружились под музыку, которая играла только для двоих...
- Ребят, вы чего тут делаете? - раздался бодрый голос.
Они отпрянули друг от друга, будто их поймали за чем-то преступным. В двери, нашаривая выключатель, стояла толстушка Констанция. Генка отвернулся, пряча лицо.
- Я воще то спать пришла, - зевнув, сказала Иннка. - Поздно уже. Где у тебя тут можно привалиться? - Да где хочешь, - бодро отозвалась Анюта. Роль ночной феи слетела с нее, как пыль с комода. Она снова была королевой вечера. Она повела рукой в сторону дивана, - Спи здесь. Места всем хватит. А я лично вообще спать не собираюсь. - Ну, ладно. - Иннка тяжело плюхнулась на диван, не раздеваясь. Разбудите, когда "Мелодии и ритмы зарубежной эстрады" начнутся. - Нет проблем, - бодро сказала Анюта, выходя из комнаты. - Эй! Свет-то потушите обратно!
И свет погас...
* * * Из темноты Гена вынырнул обратно в купе. Михална деловито смотрела на него.
- Ты чего, Генка? Голова? Сердце? Что-то с лицом у тебя не того. - Все нормально, Михална. Будь здорова!
И он залпом махнул свою рюмку.
- Женат? - Михална стрельнула бусинами. Сначала - на Катю, потом - на Гену. - А как сама думаешь, Михална? - Непохож. - Непохож? - Непохож. Один живешь, сталбыть? - Когда как. А что, Михална, в невесты набиваешься? - А то! - Тетка подбоченилась и поглядела на Гену с пудовым кокетством. Только мелковат ты для меня. - Ничего. Зато работящий. - Это ты-то работящий? Ты на руки свои погляди? Такими только водку наливать... Опять же, выпиваешь. - Есть грех. - Но это грех невеликий. Все пьют. И куришь, поди. - Точно. - Непутевый... - Отчего ж непутевый, Михална? - обиделся Гена. - Многие иначе думают. - А ты мне многих не призывай, у меня свои глаза есть. - И что же они видят, твои глаза? - Ничего хорошего, сынок. А был женат-то? Дети есть? - Нет пока. - Это хорошо. Ты, слышь, Геннадий. - Михална с трудом пододвинулась к Гене поближе, будто решила на ухо сказать что-то очень важное. - Девка у меня. Золотые руки, хозяюшка. Вся в мать...
Гена представил себе Михалну на двадцать лет моложе и улыбнулся.
- Так таки и вся? - Ну, постройнее, конечно. Коса - до пояса. Давай познакомлю. Истомилась она в деревне жить. Хочет в город. А ты, я погляжу, городской человек. Тебе как раз такая и нужна, чтобы все хозяйство на себя принять и мужа от забот избавить. Вот, гляди. - Михална достала из сумки пакет с пирожками. - Ее работа. Попробуй. - Да я сыт, спасибо. - Спасибом сыт не будешь. Пробуй, говорю. - Ну, тогда давайте и нальем, что ли? - Наливай... Катюша! А ты почему не пьешь? - Она не хочет, Михална. Это у нас больной вопрос. Уже три часа обсуждаем.
- Это она у тебя не хочет. Катька! Не серди меня!
Михална сама взялась за бутылку и щедро плеснула в Катин стакан. Потом себе и Гене. Катя, заметно оттаявшая с появлением попутчицы, изобразила на лице страдание. Потом строго посмотрела на Гену и взяла стакан, как дохлую мышь - двумя пальцами.
- Вот вам пирожки. Еще теплые. Выбирайте. Есть с мясом, а есть с капустой. Все вкусные.
Михална взяла свой стакан и поглядела на него серьезно.
- И не пьет! - строго сказала она про дочь, после чего сама жахнула полстакана одним глотком. - Что же ты без тоста, мать? - спросил Гена. - Катя, скажите какой-нибудь тост. - Чтобы мы поскорее доехали, - сердито сказала Катя и птичьим глотком, по девичьи, отпила из своего стакана. - Торопишься? - спросила Михална. Сама она, по всему, никуда не торопилась. Ее телеса уже казались частью купе. - Тороплюсь, - сказала Катя. - Ох, молодежь! - крякнула Михална, - все торопитесь, а толку то? - В Москве все на бегу, - сказал Гена. - Вот, поэтому и жена тебе нужна спокойная. По городу набегаешься, потом домой придешь, а там - обед готов, вещи постираны. Опять же - порядок. - А у тебя фотографии нет, Михална? - Нинкиной, что ли? А как же! Везде с собой вожу. Вот, гляди!
Михална вытащила из себя ветхую паспортину и раскрыла ее. Неведомой Нинке на фотографии было не больше семи лет. Она стояла за огромным букетом цветов и ничего, кроме октябрятского значка и торчащих косичек, не показывала. Косички были симпатичные.
- Молода она, для невесты-то, - сказал Гена, возвращая фотку. Катя перехватила ее по дороге и принялась рассматривать. - Это она в первом классе. Десять лет назад. Теперь-то, конечно, выросла. Самый сок. - А пирожки ничего, - сказал Гена. - Я подумаю, Михална. Вы ей скажите пока, чтобы подождала. - Я то скажу, только она долго ждать не будет. - Ну, значит, не судьба. - Да ты еще пирожок съешь. Погляди на себя - кожа да кости. - Спасибо, мать. Пирожки замечательные. - А как шьет! А вяжет! И по хозяйству... И, чтобы выпивать - ни, ни! Михална покосилась на бутылку. Гена понял ее правильно и налил еще по пятьдесят. - А сами то замужем? - спросил Гена. - Была. Помер. Такой же, как ты был - костлявый, и водку пил. А все равно... - Михална всхлипнула, - Нинку любил. - Извини, мать. - Да ладно тебе, извиняться-то. Давно дело было, уже отошло. - Так вы что же, так и живете с Ниной вдвоем? - Живем вдвоем. А так у меня, кроме нее, еще трое! - Ого, - уважительно отозвалась Катя. - А ты как думала? Вот говоришь "торопишься". А мы никуда не торопились. Поэтому и четверо детей. - А остальные - тоже дочери? - спросила Катя. - Нет, Нинка у меня одна, кровиночка. Остальные - мужики. - Это хорошо. - сказал Гена. - Меньше хлопот. - Это как сказать. Но - молодцы как один. Жалко только, что выросли и разлетелись кто куда. Один - на Дальнем Востоке служит на корабле. Второй тут, в Рязани... О! - Михална сунулась к окну, едва не задавив Катю. - Чего, - Гена посмотрел в окно. - Нет, показалось. Думала, мимо нашей деревни едем. А это - следующая. Заболталась я тут с вами, дом не показала. Его с поезда видно. - Жалко. Так что третий? - Третий у меня молодец. Женился, живет в Мичуринске. Вот, к нему и еду в гости. Зарабатывает хорошо. В коммерции. - Торгует, что ли? - Да нет. Охраняет. Он у меня с малолетства всякими самбами и боксами занимался, а по нынешнему времени это, вишь, профессией стало... Боюсь за него, конечно. Такие страсти про новых русских по телевизору показывают. - Ничего, Михална. Не так страшен черт, как его малюют. - Ну, он у меня умница. Глядишь, не обидят. Опять же - большим чемпиёном был...