- Да, роскошь здесь, а за стенами... в степи - провалившиеся носы, тучи мух, стертые, изъеденные червями лошадиные спины, лохмотья, развалины, блохи, клещи, нищие... нищие... Господи, сколько нищих! И бессилие помочь. Мы в центре какого-то глуповского царства, тупой беспечности, невежественного чванства, самодовольного, полного косности, суеверий, праздности. Всех чиновников от спеси пучит. Эпидемии, инфекции.
- Да, медицина, - протянул Джаббар, - но зачем она здесь? Кому она нужна, когда тысячи мрут от голода? А вы ученый. Ваше открытие... Мировое имя, а работаете на большевиков.
- Именно благодаря большевикам я сделал открытие.
- Не верю.
Не торопясь, едва сдерживаясь, Петр Иванович поднялся:
- Доброй ночи, господин... араб.
Уже у двери он услышал за спиной:
- И все же я прав. Во имя чего вы рискуете? Какая-нибудь случайность... инфекция, как вы говорите, или... На ваших же глазах погиб Джеффри Уормс. Здесь же Азия.
Доктор повернулся и медленно, раздельно проговорил:
- Несчастный, вздумал заниматься политикой. Врач должен быть и оставаться врачом.
- Это вы так думаете. Азиаты думают иначе. Они - мусульмане. А знаете, они не любят, когда мусульманские женщины выходят замуж за христиан...
Доктор помрачнел:
- Какое вам до этого дело?
- Почему же? Мудрое предостережение. А персы очень щепетильны в женском вопросе, дорогой брат. Плохо, если с вами, знаменитым ученым, случится нехорошее.
- А... очень не ново.
Петр Иванович вышел.
Доктор очень устал и этим объяснил, почему он никак не может заснуть...
Да тут еще с темного двора проскользнул Алаярбек Даниарбек и принялся шептать прямо в ухо:
- Ой, плохо. Баге Багу - муравьиная куча, а кто муравьи? Калтаманы. Так и ползут, как грязь между пальцев босых ног. Я все узнал. По двору ходит Дурды Клыч. Он из Туркмении сто хозяйств увел, десять тысяч баранов. И Караджа Тентек, известный басмач, тоже здесь. И знаешь, Петр Иванович, они оба в Мешхед ездили, похваляются, что в английском консульстве им какой-то начальник, Хамбер, что ли, обещал и винтовки, и патроны... Тут чего-то затевают. Я знаю. Плохое против советской власти затевают. По зернышку риса сразу определишь, готов ли плов.
"Шелковые одеяла! - думал доктор. - Разумеется, не заснешь... целая груда... Шуршат..." Доктор отвык спать на мягком. Он постелил на ковер одно одеяло и растянулся на нем. Но сон и теперь не шел к нему. Экий этот "дорогой брат" араб скользкий. Как толковать его слова? Шантаж? Похоже. И калтаманы. И снова это имя - Хамбер, таинственный Хамбер.
При мысли о таинственном Петр-Иванович сладко зевнул и... заснул.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Пшеница колючкой не сделается.
Х о р е з м с к а я п о с л о в и ц а
У господина Али Алескера суетные, жадные карие глаза и малиновые, всегда влажные губы. Али Алескер видит в жизни все приятное, Али Алескер плюется, но с наслаждением. Он жизнелюб. При упоминании о еде ноздри его крючковатого носа похотливо шевелятся, а глаза-сливы бегают. Гранатовые губы подергиваются влагой и делаются совсем пунцовыми... Даже мимолетные желания отражаются на добродушной личине Али Алескера словно в зеркале.
"Эх, тьфу-тьфу!" - плюется Али Алескер и бегает по комнате мимо сидящего на ковре Зуфара. Лицо штурмана в синяках и ссадинах. Взгляд глаз мрачен.
За спиной Зуфара сидит темнолицый толстогубый человек и не спускает с него глаз.
От запаха кебаба, вдруг проникающего откуда-то из глубины двора, Али Алескер впадает в экзальтацию.
- Мой кебаб-джур заставит кого угодно забыть путь паломничества к священной Каабе, - шлепает он своими гранатовыми губами и сочно сглатывает слюну. - Беру мягкие части курочки, вымачиваю в шафрановом соке и миндальном молоке, вздеваю на шампур и... о... блаженство!..
Али Алескер вздымает глаза к люстре. Он не в состоянии цветами красноречия передать божественный вкус кебаба-джур и выбегает из комнаты, забыв обо всем.
Когда Али-Алескер дома, в своем имении Баге Багу, он двадцать раз в день заглянет на кухню да еще притащит туда свою старшую жену, белокожую, голубоглазую княжну Орбелиани, и до тошноты надоест ей просьбами попробовать то, съесть кусочек этого.
Вот и сейчас у пышущего жаром мангала княжна медлительно и равнодушно жует кусочек кебаба-джур и сонно улыбается. Потный, распаренный повар почтительно держит перед господами блюдо из исфаганского драгоценного фаянса. Али Алескер хватает с блюда куски, жадно глотает их и в возмущении машет ручками-коротышками на жену и плюется. Что она понимает? Эх, тьфу-тьфу!
Зрачки у Али Алескера расширяются, толстый живот колышется, губы чавкают, когда он вспоминает шашлык в Хазараспе. Он даже заставил Тюлегена Поэта написать на бумажке рецепты некоторых хорезмских кушаний и сберег ту бумажку в далеком и трудном путешествии через Каракумы. Больше всего он боялся, чтобы красные пограничники на контрольно-пропускном пункте не отобрали драгоценный рецепт вместе с золотыми червонцами, которые он вез в своем хурджуне. Али Алескер - персидский подданный. И ясное дело, его отпустили с миром. Он добровольно сдал контрабандное золото, но умильно попросил оказать любезность: вернуть ему шелковый кошелек-мешочек. И командир пограничников, пораженный честностью перса, любезность оказал, мешочек отдал, заглянув, впрочем, внутрь. Прочитав оказавшиеся в нем рецепты, он улыбнулся и вернул кошелек и бумажку. Будь командир поопытнее, он, несомненно, обнаружил бы на внутренней стороне шелка кое-какие письмена, а в письменах кое-какие имена и цифры. Но незамысловатые рецепты кушаний отвлекли внимание командира, и Али Алескер теперь пожинал плоды своего хитрого ума: жарил шашлык по рецепту Тюлегена Поэта и вершил кое-какие делишки по рецептам, изложенным в более туманной форме китайской тушью на красном шелке. Впоследствии командир признался, что письмена он видел, но, поскольку они были арабские, он решил, что это молитвы, а молитвы в списках контрабандных товаров не значатся.
Простодушие молодого командира пограничников очень умилило Али Алескера. Еще более умилился он тем, как наивно командир провозился три часа с его караваном. А пока паспорта Али Алескера и сопровождавших его караванщиков и составление всяких актов занимали внимание бдительного командира, рядом, верстах в пяти, через границу по горной тропе переходили лица, вообще паспортов не имевшие. Были это овезгельдыевские молодчики. Везли они два больших чувала из шерстяной ковровой ткани. С чувалами обращались бережно. Они, очевидно, содержали нечто ценное, по-видимому даже более ценное, чем кошелек красного шелка, чем конфискованное у Али Алескера золото, чем даже рецепты поварского искусства Тюлегена Поэта...
Закончив пробу на кухне, Али Алескер провожает супругу в ее аппартаменты, целует ей ручку и устремляется в парадную залу. Он подбегает к сидящему Зуфару и восклицает:
- Вы неблагодарны, господин комиссар!.. Эх, тьфу-тьфу! Чем вы недовольны? Ни один ларец с бадахшанскими рубинами не везли никогда так бережно, с такими предосторожностями, как вашу милость, господин чекист. Ни одного дорогого гостя мы не принимали столь радушно! А вы сидите насупившись, надув губы. Ах, тьфу-тьфу!
Облизав свои гранатово-сочные губы, Али Алескер машет короткими ручками:
- Нет, нет, господин комиссар, не спешите с грубым словом! Не омрачайте наслаждение нашей встречи. Мы на Востоке, в сердце Востока, я бы сказал. И мы здесь не то что вы, большевики. Мы враги поспешности... Поспешность - сестра дьявола, говорят у нас на Востоке... Господин комиссар, ну я прошу вас, изгоните желчь из вашего сердца. Поднимите ваши глаза, вглядитесь. Неужели в таком добром, чувствительном сердце, как мое, вы узрите вражду?..
Только предубежденный человек мог подумать плохое о господине Али Алескере. Он так уютно расположился на толстой подстилке и мягких подушках-валиках, обитых бархатом. Он так умильно улыбался. В его голосе звучали бархатные нотки. Его речь источала масло и мед. И весь он сочился маслом и медом. Но только не его глаза-сливы.