Когда ты воровать мне не велишь,
Ну, а просить не стану, возмужася,
За Павла, да, в зарплате отражася,
Его ты большей властью наделишь, -
То наш ломоть ты солоно солишь,
И ноги вытянем, как ни тужася! -
Стояла так, очми лишь понижася,
С умильной кротостию зря в порох,
Всем видом как бы молвля: Аз рекох! -
Условьям статью всей соображася, -
Вся скорбь и порох, прорех и горох, -
И царство Божие ей близлежася.
И царство Божие ей близлежася -
По-старславянски, русски ж -- коммунизм,
Когда, откинув жизни прозаизм,
Оно приближится, не торможася.
И слышит глас она: Аминь мужайся,
Жено! Тебя спасе твой пессимизм.
Преодолен бездушный формализм:
Пророка родила ты, разрешася. -
-- Мой сын-пророк! -- воскликнула она. -
За что же, муже, эти свет и мука!
Но даждь мне знаменье! -- Чрез год война,
Глад, пагуба, всех близких смерть, разлука
С любимым мужем... Молвила: Вот штука! -
Ослабля зреньем, в мыслех не верна.
Ослабля зреньем, в мыслех не верна,
Она молила: Отпусти нам грехи!
Дай повод позаделывать прорехи,
И Ты увидишь, что за времена! -
Он отвечал: Не в этом суть, жена -
Не мне вам перлицовывать доспехи.
Удачи всем вам -- пуще ж в неуспехе! -
И тут в подушки выпала бледна.
Едва лишь выкарабкавшись из гроба,
Она писать в райкомы письмена:
Мол так и так, война, смотрите в оба! -
Слезьми размыты буквиц семена.
Но дню довлеет лишь дневная злоба,
И как в пустыне вопиет она!
В пустыне не одна вопит она:
Тут поступают разные сигналы -
Войну почуяли и криминалы,
Чья чувственность тюрьмой обострена,
И сумасшедшие, чья мысль чудна
И небрежет все схемы да пеналы,
Равно и все те, кто не чтит анналы
Добротного газетного сукна,
А больше полагается, решася,
На голос совести, кого сей Пакт
Не убедил на волос, кто страшася
За судьбы родины, презрели такт
И о кровавой бойне, всем не в такт,
Премного мучася и возглашася.
Премного мучася и возглашася
И Ольга и вельми себе во вред:
Ее тревоги почитали в бред,
Так что вполне с ума она свишася.
Она ж рекла: Родителей лишася,
Как буду? Что мне сын-анахорет -
Пускай Живаго Бога он полпред -
Как жить с ним женщине живой, якшася? -
Отец, увидев, как ей тяжело,
Сказал: Не надобно быть скорбна, Оле,
Смири в себе порыв безмерной боли,
Коль хочешь, чтоб не сделалось на зло... -
Она сказала: Мысли знаешь что ли? -
И голову укрыла под крыло.
И голову укрыла под крыло,
Как курица, -- и сном ума забылась,
В очах ее вся жизнь остановилась,
И, кажется, что взор заволокло
Молочное тяжелое стекло,
В ней даже сердце медленнее билось -
Действительность в душе у ней дробилась,
Но это было ей не тяжело.
Антон страдал, Антон болел колитом,
Антона в гроб едва не свел понос.
0тец рыдал над сыном, вздоры нес.
В июне ржавчина пошла пиитом:
Антон запхал двенадцать кнопок в нос.
В то лето Ольга ела с аппетитом.
В то лето Ольга ела с аппетитом,
А Павел без. Она ему: Война! -
А он задумчиво: Отстань, жена,
Читай все то, что набрано петитом.
В конце концов, ты над своим корытом
Состарилась, не видеши рожна.
Властям твоя побудка не нужна,
И в ад, и в рай продуманы пути там.
Там знают, како ходеши на двор
И како можеши нутром несытым.
Воочию там видят, что есть сор,
А что есть счастье. Нивы полны житом,
А реки стерлядью. Возможен мор,
Но только маловерам и изжитым.
Себя он маловером и изжитым,
Понятно, не считал и не хотел.
Он в юность тяжело переболел
Костеломой-остеомиелитом
И чудом выздоровел. Был открытым
И жизнерадостным. Он не пил. Пел.
От глупости чужой он торопел,
Вельми смеялся пошлякам маститым.
Своей работе хохотал зело -
Работе каторжной горнодобытчей,
О ней же говорил: Мне повезло! -
Отцовский юмор был в округе притчей.
Но на Руси есть давешний обычай:
Веселых бьют. Но мало помогло.
Веселых бьют -- ему ж не помогло!
Ну а ведь как жестоко изгилялись!
Однажды в луже утопить пытались:
На лодочке гонялись и презло -
И опускали на башку весло -
Он же уплы! Напрасно постарались -
Ему двунадесять тогда сполнялись -
А выплыл -- ноги судоргой свело.
Бия же, возвещаша: Будь сердитым! -
Он же не ста. Отправили в огонь -
Из сотни одного -- прямым транзитом.
Он им смеяся! Собирал в ладонь
Цветочки-лютики под их бегонь.
Зле веселися во поле открытом.
Ему стреляху во поле открытом -
И кто -- свои же горемыки -- кто ж!
Ну, он тут возмь -- стрелявшего уложь -
А тот начальником бе в землю врытым!
Его к стене -- указом нарочитым.
Он им смеяся! Что тут делать все ж -
Помиловали -- что с него возмешь -
Убьют -- ведь фронт! -- А он все не убит им!
И все смеяся! Лыбяся незло!
Его в машину -- и в разведку к немцу -
И так и сдали в лапы иноземцу.
А он и им смеяся! Разбрало!
Его в один из лагерей-подземцу
Немецкое начальство упекло.
А наше следственно перепекло
Через Москву в теплушке под забралом
Глубокой ночью с шухером немалым
В какое-то далекое село,
Где зло хилячество уран брало
Для бонбы с взрывпотенциалом шалым.
Он радовася! Улыбася впалым
Беззубым ртом! Дразнися: Повезло!
Его терзали, он же им смеяся!
-- Я, -- говорит, -- не потону в воде,
Ни пулей не умру -- сгорю нигде!
Землицею согнусь -- так потешася! -
Сбылось пророчество, когоежде
Мать сердцем некогда воссокрушася.
* * *
Мать, сердцем же вельми воссокрушася,
Не знала, как ей быть: за горизонт
Махнуть что ли, где пламенеет фронт,
Где стены рушатся, в труху крошася.
Где, клектом резвой техники глашася,
Бегут, принявши внутрь опрокидонт,
И, словно векселя, идут в дисконт
Творцы викторий, пылью порошася.
Да, решено, что б мать там ни ждало,
Что б там ей ни грозило, ей и сыну, -
Она поедет -- ветер будет в спину.
Не воспретит все мировое зло
Найти его головушку повинну -
И должен выжить... как бы ни пекло.
Да, здесь ее, конечно, припекло.
Поедет и найдет живым иль мершим,
Лицо сожженное в окоп упершим,
И душу, распростершую крило,
Заземит -- если в небо понесло.
Вернет и покалеченным, мизершим.
Егда пленили -- будет не в удерж им,
Составит вновь, егда разорвало.
Надумала и собралась авралом,
На продлавчонку бросила замок.
С узлом в вагон полезла под шумок.
Пространства кинулись в лицо обвалом,
И мать и сына потащил дымок
Через Москву в теплушке под забралом.
Через Москву в теплушке под забралом
Мучительно и сладко проезжать -
Вагоны принимаются визжать
В разбеге по протянутым металлам.
Вверху гнездятся, как орлы по скалам,
Мешочники, летящие сближать
Деревню с городом, Москву снабжать
Продуктом дорогим и запоздалым.
Мать едет. О Москва, ты за холмом!
Уносятся вокзалы за вокзалом,
Они кончаются Кременчугом.
А дальше -- по понтонам, как по шпалам,
Она идет над веющим Днепром
Глубокой ночью с ужасом немалым.
Глубокой ночью с ужасом немалым
Их ошибает гусеничный лязг,
Неверного настила встряс и хряск
И духота бензина черным валом.
По блиндажам, окопам и подвалам
Напрасно хощет отыскать меж каск