Я видел, как в уголках ее глаз заблестели слезы, но челюсть была стиснута, а взгляд был жестким и полным ненависти. Не было такой черты, которую я бы не переступил, чтобы получить желаемое, и я убедился в этом, глядя на нее.
— Хорошо, — задохнулась она, едва слышно.
Я сжал ее челюсти, заставляя поднять подбородок.
— Я тебя не слышу.
— Я сказала хорошо.
— Что хорошо?
Ее глаза зажмурились.
— Я выйду за тебя замуж. — Смесь презрения и страха звучала в ее голосе, и это было как героин в моей крови, вызывая сильный поток эйфории, который заставлял меня жаждать большего. Больше ее борьбы. Больше ее силы. Я хотел всего этого, пока не останется ничего.
— Хорошо. Теперь, когда мы договорились, — ухмыльнулся я, чувствуя, как победа поет в моей крови, — тебе нужно преподать несколько уроков, если ты собираешься играть роль идеальной жены Руссо.
— Что…
Ткань ее рубашки разорвалась между моими пальцами прежде, чем она успела закончить фразу. С ее губ сорвался ужасающий вздох.
— Что ты…
— Ты бросила мне вызов, не приняв душ, прежде чем прийти сюда и требовать от меня ответов, как будто у тебя есть на это гребаное право. — С каждым словом мой гнев становился все сильнее, и я схватил ее за руки, пресекая ее попытки прикрыться.
— Отпусти меня! — Она боролась с моим захватом. Ее тело извивалось и корчилось, когда она боролась со мной. — Остановись!
Взмах локтя, и я потерял хватку на ее запястье, а она потянулась вверх, ее рука резко и быстро опустилась на меня, ее кулак нацелился мне в лицо. Но она была недостаточно быстра, и я снова схватил ее за запястье, на этот раз вывернув его ей за спину, и развернув ее, притягивая к себе. Ее рывки становились все более паническими и сильными, ее крики бились в воздухе, когда я обхватил ее за плечи и потащил к своему столу, заставив ее опуститься грудью на красное дерево. Сцепив обе ее руки за спиной, я сжал ее запястья вместе, наклонившись над ней и сильно прижимаясь к ней всем телом.
— Отпусти меня! — Она извивалась и вырывалась, пытаясь освободиться. Но все, что это делало, это заставляло мой член становиться еще тверже, пульсируя от желания трахнуть ее.
— Ты чувствуешь это, Мила? — Я выгнулся, упираясь членом в ее задницу. — Это все, что ты получишь, сражаясь со мной. Твоя борьба только искушает меня. — Я взял оба ее запястья в одну руку и, наклонившись, прикоснулся губами к изгибу ее уха. — А теперь хорошенько подумай об этом. Это действительно то, что ты хочешь сделать? Соблазнить такого мужчину, как я? — Она пошевелила запястьями, но я лишь крепче сжал их пальцами. — Ты уверена в этом? — Я снова сжал пальцы, на этот раз сильнее, прижимая ее тело к столу, и только пальцы ее ног теперь касались земли. — Может, ты и сильная женщина, решившая бороться со мной. Но позволь мне заверить тебя, — я поднял руку и убрал волосы с ее шеи, припав губами к безупречной коже, — у тебя нет того, что нужно, чтобы пережить меня, чтобы не сломаться, пока тебя трахает мужчина, который жаждет твоей боли. Твоего страха. И как я уже сказал, — я провел рукой по ее боку и изгибу бедра, опускаясь между ее ног, — откажись от моего предложения выйти замуж, и я стану сутенером твоего маленького тела. И поверь мне, на свете есть больные ублюдки куда хуже меня.
Как выключатель света, она мгновенно затихла, ее тело словно лед прижалось к моему.
— Я согласилась выйти за тебя замуж. Что еще ты хочешь от меня?
— Я хочу, чтобы ты делала то, что тебе говорят. Бросишь мне вызов, и последствия будут на твоей совести. Когда ты моя жена, Мила, у тебя нет права на ошибку. Никакого.
— Я не хочу быть твоей женой.
Словно яд, ее слова пропитались отвращением, и я почти почувствовал запах ее ненависти. Ее ярость. Ее страх. Он просачивалась сквозь ее поры, и это делало ее намного более соблазнительной. Я подтянул ее к себе, и ее темные непослушные кудри коснулись моего лица, когда я развернул ее, прижав ее руки к столу и зажав ее между своими руками. От того, как она смотрела на меня, как огненные лесные глаза стреляли лезвиями ненависти прямо мне в лоб, мне захотелось сорвать с нее одежду и показать ей, как она может использовать эту ненависть для своего удовольствия… и для моего.
Злая ухмылка зародилась на краю моего рта.
— Знаешь, когда я ехал в Нью-Йорк, чтобы найти тебя, я подумал: какого черта мне делать с женой? Брак по расчету — не та идея, которая мне особенно нравилась.
— Чувства взаимны.
Я ухмыльнулся.
— Но должен признать, Мила, мысль о том, что ты станешь моей женой, что ты будешь принадлежать мне, начинает мне нравиться. — Она ничего не ответила. Черт, она даже не пошевелилась. Давненько я не чувствовал себя настолько развлеченным женщиной, настолько заинтригованным. Я мог бы с легкостью играть с ней всю ночь, смотреть, как она борется со мной всеми силами, пока не перестанет отрицать свои самые первобытные потребности.
Без предупреждения я обхватил ее за талию и притянул к себе. Из ее горла вырвался крик, когда я развернул нас, прижав ее спиной к стене, а затем закрепил ее запястья над головой. Ее грудь вздымалась и опускалась при каждом резком вдохе, пот стекал по ее груди.
— Кто бы мог подумать, что бедная девочка-сирота способна заинтриговать такого мужчину, как я?
Она подняла подбородок.
— Не самый лучший момент.
Ее меткий сарказм заставил меня улыбнуться, и я позволил себе провести одним пальцем по ее груди, оттягивая рваную ткань рубашки в сторону, обнажая грудь. С ее губ сорвалось тихое хныканье, и я, глядя ей в глаза, начал рисовать ленивый круг вокруг мягкого изгиба плоти. Наши взгляды были похожи на молчаливую игру в кошки-мышки, кошка жаждала, чтобы мышка вышла и сыграла в игру, в которой она притворялась, что не хочет принимать участия. Однако в глазах маленькой мышки был лукавый блеск, который заставлял меня задуматься, не борется ли она втайне с теми же развратными желаниями, что и я.
Круглая и упругая, потемневшая плоть вокруг ее твердого соска просила, чтобы ее лизнули, и мой язык так охотно подчинился. Я был сильным мужчиной, и в моем мире не существовало слова "невозможно". Но пока я держал Милу, столь бессильную против меня с ее полуобнаженным телом, выставленным напоказ, я не мог противиться тому, что принадлежало мне по крови, а вскоре и по закону.
Ее грудь была идеальной формы, и, наклонившись, я не сводил глаз с ее лица. Мне хотелось наблюдать за ней, пока я играл с ней, мучил ее тело, позволяя ей нуждаться в том, чего она не хотела.
— Скажи мне, Мила, если я оставлю тебя у себя, ты будешь продолжать бороться со мной?
— С каждым вздохом, — поклялась она, выражение ее лица было страдальческим, но было и кое-что еще. Блеск нездоровой похоти окрасил ее щеки слабым румянцем, когда она смотрела, как я подношу ее сосок ко рту.
Я не ждал разрешения. Оно мне было не нужно. Не от нее. Не от женщины, которая родилась моей. Чья судьба была выгравирована в наших кровных линиях. Я втянул ее сосок в свой рот, жадно ощущая ее вкус. Стон, сорвавшееся с ее губ, заставил меня крепко засосать сосок, и этот нежный звук привел меня в неистовое возбуждение, которое в конце концов закончилось тем, что я взял его прямо здесь, прямо сейчас, без единого кивка разрешения с ее стороны. Кончик моего языка кружил по покрытым камешками вершинам, приникая к ее плоти, в то время как моя ладонь энергично сжимала грудь. Если я не остановлюсь сейчас, то не остановлюсь до тех пор, пока не станет слишком поздно.
Я с громким стоном отпустил ее сосок, а мой язык уже жаждал нового прикосновения. В этот момент одна слезинка вырвалась наружу, медленно стекая по ее щеке. Можно было подумать, что меня тронет ее демонстрация страха, печали, боли. Но нет. Это лишь усилило мое желание сломать ее.
Со временем. Скоро.
Я склонил голову набок.
— Раздевайся и иди в гребаный душ. — Я схватил ее за плечи и подтолкнул в сторону, но ее нога зацепилась за край ковра, и она опустилась на пол на четвереньках. Если бы я был мужчиной, которым движут эмоции и романтика, а не месть и справедливость, я бы помог ей подняться. Но я смотрел на нее, на слезы, бегущие по ее лицу, и не чувствовал ни сочувствия, ни раскаяния. Вот что делают с человеком годы, в течение которых он хранит в себе такую темную потребность в справедливости.
— Помни, что я тебе сказал, Мила. — Я подошел к ней. — Слезы меня возбуждают.
— Прекрати. — Слеза попала ей в рот. — Пожалуйста, остановись.
— Вставай, снимай свою гребаную одежду. И иди. — Мое вожделение превратилось в горячую потребность, которая легко могла перерасти в нечто более темное, жестокое и неумолимое.
Ее ноги чуть не подкосились под ее весом, когда она попыталась оттолкнуться от земли.
— Почему ты так со мной поступаешь?
Я схватил ее за локоть и рывком поднял на ноги, прижав ее к своей груди.
— Потому что я могу.
Ее хныканье перешло в рыдания, каждая складочка на лбу и растяжение губ запятнали ее милое личико трепетом. Неужели это все, что нужно, чтобы запугать ее? Чтобы сломить ее? Надеюсь, что нет.
— Марчелло.
— Святой, — поправил я ее. — Ты зовешь меня Святой.
— Святой. — Она с трудом перевела дыхание. — Ты уже получил то, что хотел. Я согласилась выйти за тебя замуж. Не унижай меня еще больше.
Я злобно усмехнулся.
— Ты думаешь, что заставить тебя идти голой по коридору и принимать душ, пока я смотрю, это унижение? — Я обхватил ее щеки обеими руками, провел пальцами по ее челюсти и ушам. — Это не так. — Я сделал один шаг к ней, и мои кожаные туфли коснулись ее обнаженных пальцев. — Это для моего удовольствия, Segreto.
Белки ее глаз покраснели от слез, и слезы уже успели нанести свой урон ее телу. От той непокорной женщины, которая поднялась на борт моего самолета, и от той упрямицы, которая считала невозможным подчиниться приказу, не осталось и следа. Медленно я превращал ее в лепешку, и я был этой чертовой формой, гнущей и формирующей ее по своему желанию.