— Неужели она сказала правду? — спросил Ашраван, рассматривая себя в зеркале.
Гаотона поднял на него взгляд. «А в самом деле?» — подумал он. С Шай никогда не ясно.
Ашраван настоял на том, чтобы одеться самому, хотя явно ослаб после долгого пребывания в постели. Гаотона сидел рядом на табурете, пытаясь разобраться в захлестнувших его чувствах.
— Гаотона? — Ашраван повернулся к нему. — Меня ранили, как сказала та девушка? И чтобы исцелить меня, вы обратились к поддельщику, а не к нашим мастерам-перепечатникам?
— Да, ваше величество.
«Мимика, жестикуляция, — подумал Гаотона. — Как она все так точно угадала? Как он хмурится, прежде чем задать вопрос, как наклоняет голову вбок, если не получает немедленного ответа. Как стоит, как шевелит пальцами, когда говорит, как ему кажется, что-то особенно важное…»
— Поддельщица из народа май-пон. — Император накинул золотистую мантию. — Думаю, вряд ли это было необходимо.
— Наши перепечатники оказались бессильны перед вашими ранами.
— Мне казалось, это невозможно.
— Нам тоже.
Император посмотрел на красную печать на своей руке. Его лицо посуровело.
— Это цепи, Гаотона. Бремя.
— Вы вытерпите.
Ашраван повернулся к нему.
— Вижу, старик, близость повелителя к смерти не добавила тебе почтения.
— Я устал за последнее время, ваше величество.
— Ты меня осуждаешь. — Ашраван снова повернулся к зеркалу. — Как и всегда. Дни в огне! Однажды я от тебя избавлюсь. Ты ведь это понимаешь? Я держу тебя при себе только из-за твоих прежних заслуг.
Поразительно. Это Ашраван. Подделка оказалась настолько точной, настолько совершенной, что если бы Гаотона не знал истины, то никогда бы не догадался. Ему хотелось верить, что душа императора по-прежнему в его теле, а печать просто… извлекла ее наружу.
Удобная ложь. Возможно, в конце концов он в нее поверит. К сожалению, он видел, каким был взгляд императора, и знал… знал, что сделала Шай.
— Я схожу к остальным арбитрам, ваше величество, — сказал Гаотона, вставая. — Они пожелают вас увидеть.
— Хорошо. Ты свободен.
Арбитр направился к двери.
— Гаотона.
Он обернулся.
— Я пролежал в постели три месяца. — Император разглядывал себя в зеркале. — Ко мне никого не допускали. Перепечатники ничем не смогли помочь, а они способны излечить любую обычную рану. Значит, что-то случилось с моим разумом?
«Он не должен был догадаться, — пронеслось в голове Гаотоны. — Шай обещала, что не добавит это в печать».
Но Ашраван был умным человеком. Несмотря ни на что, он всегда был умным. Шай восстановила его, а значит, он мыслил как прежде.
— Да, ваше величество, — ответил Гаотона.
Ашраван хмыкнул.
— Тебе повезло, что твой план удался. Ты мог лишить меня способности думать, мог продать саму мою душу. Даже не знаю, наказать тебя или вознаградить за такой риск.
— Уверяю вас, ваше величество, — сказал Гаотона, уходя, — за эти месяцы я себя уже достаточно и наказал, и вознаградил.
Он вышел, оставив императора смотреть на себя в зеркало и размышлять о последствиях случившегося.
Так или иначе, у них снова есть император.
Или, по крайней мере, его копия.