Грейс тихонько зааплодировала.
— Поздравляю! Либо ты хорошо разбираешься в людях, либо я ужасно предсказуема.
— Он был с выпускного курса? — спросил Николас, не обращая на неё внимания.
Она замешкалась с ответом.
— Вообще-то, он был моим профессором английской литературы.
— И сколько ему было лет?
— Тебе когда-нибудь говорили, что ты зануда?
Николас не мог не ухмыльнуться: — Ну же, Грейс. Отвечай.
— Сорок пять.
— Немного староват для двадцатилетней девушки.
Грейс пожала плечами.
— Мне напомнить тебе о юной девице вечером пятницы?
— Нужно ли напоминать тебе, что мне тридцать семь лет и та девица не была робкой или неуверенной в себе?
Он увидел, как по её глазам пробежала тень, которую можно было истолковать как отвращение или раздражение.
«Грейс, тебя беспокоит мысль, что я с другой?» Погоня за подобными мыслями ни к чему не приведёт, потому что, когда он выйдет за дверь этой квартиры, их жизни вернутся к тому, что они оставили накануне, на тротуаре в Париоли.
— Послушай, мне не хочется тащить из тебя слова щипцами, но мне на самом деле любопытно узнать больше о профессоре Гумберте Гумберте. (Прим.пер: Гумберт Гумберт - главный герой «Лолиты» Набокова). Грейс попыталась оставаться серьёзной, но потерпела неудачу и разразилась смехом, который заразил и его.
— Хорошо, хорошо, я расскажу тебе историю Грейс и Ральфа.
— Ральф, — повторил он имя, пережёвывая буквы, как испорченную еду.
Грейс встала с кровати, прихватив и простыню, которую обернула вокруг себя. Она пошла на кухню, откуда вернулась с бутылкой и двумя стаканами.
Налив воды, начала свой рассказ.
— Я только что приехала в Лондон… — Лондон?
Грейс протянула ему полный стакан.
— Если будешь перебивать, я никогда не закончу.
— Хорошо, замолкаю.
Она снова легла рядом с ним, завернувшись в простыню, как шелкопряд.
— Так вот, я поступила в университет в Лондоне, нашла жильё в кампусе и проводила дни, уткнувшись носом в книги. Но я не была счастлива, я была несчастна по… по причинам, о которых мне не хочется рассказывать. В общем, Ральф был моим профессором английской литературы. Молодой, красивый, общительный. Он сказал мне, что любит Италию, и мы долго говорили об искусстве эпохи Возрождения и английской поэзии. Потом мы стали говорить о нас, о том, что нам нравится, о наших мечтах.
— Он обвёл тебя вокруг пальца.
— Возможно. Он был зрелым, обаятельным, обладал огромной культурой. Я была очень молода и замкнута, но жаждала жизни. Через несколько месяцев мы оказались в постели, я была девственницей, он знал об этом и… в общем, он очень старался сделать мой первый раз незабываемым.
Николас согнул одну ногу и сделал вид, что почёсывает колено, там появилось ещё одно покалывание, от которого он хотел избавиться. Ритмичная пульсация сковала затылок и враждебными волнами спускалась по спине. Незабываемый, первый раз и Грейс в одном понятии были неприемлемы, хотя Николас был рад или, скорее, испытал облегчение, что она не пострадала от грубого внимания случайного мужчины.
— Когда тот день закончился, Ральф признался, что женат, и извинился за то, что не сказал мне об этом раньше.
— Вот сукин сын… — прорычал Николас.
— У меня тогда разбилось сердце, но я продолжила с ним общаться. Знаю, это не делает мне чести… — Ты была совсем юной, которую подчинил своей воле взрослый мужчина.
— Не надо меня защищать, я была молодая, а не глупая. Я понимала, что совершаю ошибку.
Грейс тоже согнула колени и обняла ноги, уставившись в одну точку перед собой.
— Однако для Ральфа я не была единственной игрушкой. Среди студенток, коллег и различных друзей он создал своего рода гарем, где каждый знал о присутствии другого.
— А жена?
— Полагаю, что она всё знала. Любовница прячется, а разврат — это всё равно что слон посреди гостиной.
Николас лёг на бок, положив голову на сложенную руку. Между пальцами другой руки он пропустил тёмную прядь волос, сбегающую по её руке.
— Он тебя бросил?
Грейс тоже легла, и в итоге их лица оказались на одной высоте, глаза смотрели в глаза другого.
— По правде говоря, нет, это была я, спустя несколько лет. Я выросла, повзрослела, Ральф никогда не изменился бы ради меня, я не была той женщиной, если таковая вообще существовала. По мне, так некоторые мужчины вообще не должны жениться.
Николас воспринял это как скрытое обвинение и снова почувствовал ноющую боль в спине. Он сменил тему.
— Как получилось, что ты выбрала английский университет?
— Это был самый естественный выбор. Я училась в школе святого Георгия здесь, в Риме, с первого класса начальной школы до четвёртого класса средней школы.
Он хотел спросить, из какой семьи она родом, учитывая, сколько стоит обучение в одной из самых известных международных школ Рима, но, видимо, что-то в выражении лица выдало его, потому что Грейс улыбнулась.
— А теперь хватит обо мне. Хочешь что-нибудь поесть или… ты предпочитаешь уйти?
Она замешкалась на последнем слове, смущаясь или сожалея, а может быть, и то и другое. Николас знал только, что ему не хочется покидать эту постель, он жаждал только её тело. И он умрёт между этими простынями, пахнущими ею, а её запах проник в его кожу, в его голову. Как знал, что его руки хотят снова коснуться её, хотя он не делал ничего другого с тех пор, как оказался в этой квартире. Он не ответил, откинул простыню, обнажив Грейс в ослепительном свете раннего полудня. Он смотрел на неё, прикасался к ней, целовал, вдыхал её дыхание, наполнял себя её сущностью, снова входил в неё, и это было похоже на первый в жизни секс, потому что в Грейс, в этой плоти, которая держала его, сосала, убивала и питала, было что-то, что заставляло чувствовать себя первозданным, словно Николас никогда не знал женщины, будто его собственное тело было девственным.
«Ты предпочитаешь уйти?» Николас не ответил ей и не ответил даже потом, пока они ели то, что смогли найти в полупустом холодильнике. Он не ответил ей ни ночью, ни на следующий день. Уклонился от ответа, и они оба погрузились в беспамятство наслаждения. Он вырывал у Грейс стоны и вздохи, знакомился с её телом, разграбляя, чтобы стереть все следы Ральфа и того, кто пришёл после него. В этот застывший миг должен был существовать только он, его рот, его тело и его член. Грейс должна была принадлежать только ему и никому другому.
Этот сон, это пропитанное иллюзиями забвение закончилось с наступлением новой недели. Взошло солнце, ослепляя обман, в котором они хотели укрыться. Их тела ещё хранили следы поцелуев и укусов, но сознание уже погрузилось в реальность. Они не говорили о том, что будет после, потому как знали, — после не существует, это было негласное правило, с которым оба смирились.
В офис ехали в молчании, каждый погружённый в свои мысли. Пока Николас вёл машину, он окунулся в спокойствие, которое скрывало смятение и будоражило неуверенность.
Ему хотелось взять Грейс за руку и спросить, раскаивается ли она, удалось ли ему стереть память об английском любовнике и том первом, незабываемом опыте. Однако тщетность этих сомнений побудила его промолчать. До офиса оставалась пара перекрёстков, когда он остановился, чтобы высадить её.
Грейс повернулась к нему с улыбкой. Николас увидел в её глазах спокойную ясность, возможно, даже благодарность. В них не было ни сожаления, ни печали. Она наклонилась, поцеловала его в щеку, скрытую вуалью тёмной бороды, задержалась на губах, всё ещё припухших от страсти, и ушла, не сказав ни слова. Ни обещаний, ни утешений. «Да и почему она должна?» — тихо упрекнул себя он, глядя, как Грейс идёт по улице высокомерной походкой с гармоничным покачиванием бёдер, оставляя его одного в компании чужих эмоций, кусающих за рёбра.