– Привет, Тесс. Здесь все только об этом и судачат. Никто не знал, что ты медсестра, а теперь чего только не болтают. Люди говорят...
– Да уж, могу представить. Дорога открыта?
– Ага. Приехать забрать тебя?
– Нет. Я… Мне нужно остаться здесь ненадолго.
Тесс начала кормить малышку. Каждый день держала ее дольше, и маленькая птичка в одном только подгузнике прижималась к обнаженной коже Тесс, пока они сидели под теплым одеялом. У младенца из-под чепчика выглядывала прядь темных волос. Тесс считала дыхание девочки и прислушивалась к ее тихим звукам.
Придется нанять адвоката. У Тесс не было сертификата для практики акушерства в Теннесси, а Норт почти наверняка подал на нее в суд. Может быть, законы штата ее защитят. А может, нет. В любом случае судебные издержки погубят Тесс, но она не могла заставить себя отвернуться от ребенка.
Один день сменялся другим. Звонил Фииш. Он вынуждал Саванну и Мишель выходить вместо Тесс, отчего обе наверняка ненавидели ее еще больше. Она разговаривала с медсестрами, когда было нужно, и обменялась вежливыми фразами с парой, что управляла гостиницей, куда Тесс приходила только принять душ и переодеться. Все остальное время она держала ребенка и думала о Бьянке.
Через неделю после прибытия врач сообщил ей, что девочку выпишут на следующее утро. Тесс почувствовала только страх. Она все еще не видела Норта. Он вообще появится? А если нет – что станет с этим беспомощным птенцом?
Все эти салфетки, павлиньи перья и фарфоровые купидоны в отделанной в викторианском стиле гостинице его душили. Иен любил большие, чистые пространства: высокие цементные стены, огромные холсты, пустые горизонты.
Он полез в карман за салфеткой. Простуда, которую Иен только что перенес, его особо не беспокоила. У насморка имелись пределы. Рано или поздно он проходил, в отличие от других бедствий.
Последние несколько дней Иен провел на Манхэттене. У Бьянки не осталось родных, но были деловые знакомые. Он ответил на их вопросы о ребенке и устроил поминальную службу.
Открылась входная дверь.
Тесс остановилась внутри арки, ведущей в гостиную. На ней были джинсы и мешковатый белый свитер, а темные волосы свободно вились вокруг лица. Никакого макияжа. Она выглядела усталой и вымотанной. Но живой. Действующей. Даже с залегшими под глазами тенями Тесс производила впечатление надежного и практичного человека. Полная противоположность Бьянке. Тесс Хартсонг была созданием земли, а не неба. Готовая раздеться до нижнего белья и станцевать свою яростную панихиду. Иену хотелось заставить ее танцевать для него, станцевать все эмоции, которые он не мог выразить. Ее темные глаза - цвета фиолетовой марганцевой краски – привлекли его внимание. Они видели Иена насквозь. Осуждали. И разве она не имела на это права?
Одно-единственное неловкое движение в переполненной комнате могло спровоцировать цепочку обрушений всех этих викторианских финтифлюшек. Надо торопиться. И убраться отсюда.
Иен уставился на лоб Тесс, а не в эти глаза. Он должен был снять с нее ответственность. Ради справедливости.
– Насчет того, что я сказал в больнице…
«Не облажайтесь и здесь тоже».
Но если он оправдает ее, то потеряет свое преимущество.
Неужели Иен действительно собирался использовать против Тесс ее угрызения совести? Врач подтвердила то, что Тесс сказала о причине смерти Бьянки, но требовалось вскрытие. Это означало разрезать идеальное тело Бьянки. И ответственность лежала на Иене. Не на Тесс. На нем. Но ему требовалась от нее услуга. А вина служила мощным рычагом для манипуляции.
Он посмотрел на камин со стеклянными колпаками и эмалированными урнами, золоченое зеркало и мраморные часы. Взгляд остановился на плохо выполненном морском пейзаже с бурлящей водой и уродливыми выступами.
Иен не мог этого сделать.
Он прочистил горло.
– То, что я сказал в больнице… Это было несправедливо. Я знаю, вы сделали все возможное.
– Правда?
Он не мог разбираться с ее чувством вины. У самого было предостаточно. Ему не следовало поддаваться на мольбы Бьянки и позволять ей ехать с ним в Темпест. Следовало остаться с ней в городе, но она так настаивала.
– Насчет ребенка… – неуклюже продолжил Иен.
– Вашей дочери.
– Есть некоторые трудности.
Трудности?! Тесс попыталась усмирить гнев, но Норт стоял прямо перед ней. Холодный и отстраненный. Вовсе не такой измученный, как она сама. Норт выглядел почти респектабельно - темные брюки и синяя рубашка. Чисто выбритый подбородок. Волосы по-прежнему длинные, но ровно подстриженные.
Тесс подавила вспыхнувшую в груди панику.
– Да, трудности есть. Недоношенные дети очень уязвимы, им нужен особый уход.
– Об этом я и хотел поговорить. – Норт подошел ближе. – Я хочу нанять вас заботиться о ней.
– Нанять меня?
Он что, с ума сошел?
– Пока я со всем не разберусь. Буквально пара дней. Максимум неделя.
– Невозможно. – Тесс почти не ела и не спала, жила на чистом адреналине и мечтала как можно скорее избавиться и от ребенка, и от его отца. – Здесь есть специально подготовленные медсестры.
– Не хочу связываться с незнакомым человеком. Заплачу, сколько скажете.
– Вопрос не в деньгах. – Тесс осталась с малышкой в больнице. Но не могла еще сильнее терзать себе душу. Этот мужчина. Этот ребенок. Живые напоминания ее провала. – Я справлюсь у персонала, кого они могут предложить, и сама обзвоню кандидаток.
– Никто другой мне не нужен. Вы умная. Компетентная. И не терпите всякой чуши.
– Ценю ваше доверие, особенно в свете того, что случилось, но предложение не приму.
Иен твердо посмотрел на упрямицу и ударил по больному.
– Так понимаю, вы забыли.
– О чем?
– Об обещании, которое дали Бьянке. Прямо перед ее смертью.
В больнице удостоверились, что прививки Иен делал по календарю, и провели ему курс по сердечно-легочной реанимации младенцев, от которого бросало в холодный пот. Затем рассказали об автокреслах и о чем-то под названием «кенгуряние». Иен от души надеялся, что Тесс все это знает, потому что сам, черт возьми, не собирался разбираться ни в чем таком. Он попытался сосредоточиться на выданном ему листе свидетельства о рождении. Иен едва узнавал собственный почерк.
Тесс сидела в другом конце гостиной. Не смотрела на него. Не говорила. Он перестал писать.
– Им нужно имя ребенка.
Тесс встала со стула и подошла к нему. Взяла планшет. Ручку. Написала что-то, потом все вернула.
«Рен Бьянка Норт». (Рен – дословно маленькая птичка – Прим.пер.)
Не идеально, но достаточно хорошо.
За ними пришла медсестра, но за ней последовала одна Тесс. Шли минуты. Он поерзал на стуле. Иен был жестким человеком. Не склонным к сантиментам. Он вложил свою душу в работу. Только в ней он существовал. Так жил. Так хотел жить. А теперь стряслось все это.
Появилась Тесс с младенцем. Он старался не смотреть ни на кого из них.
В лифте ехали молча.
В конце концов двери открылись. Люди в вестибюле улыбались, видя в Тесс и Иене любящих родителей, несущих домой своего драгоценного новорожденного. Иену хотелось убежать. Прочь ото всех. Чтобы все стало как раньше, когда он мог спрятаться от мира за своими кистями и аэрозольными баллончиками, своими плакатами, трафаретами и фресками. Когда новый заказ, новая выставка в галерее, новая армия критиков, хвалящих его работы, что-то значили.
Когда Иен еще знал, кто он такой и что означает его труд.
Он оставил Тесс и подогнал ее автомобиль ко входу в больницу. Вчера Иен забрал ключи от ее домика и нанял девушку, что работала на заправке, позаботиться обо всем остальном – установить автокресло и доставить машину Тесс из Темпеста в больницу. Собственный автомобиль ему нужен здесь. Тесс придется взять ребенка с собой.
Все остальные варианты немыслимы.