Прежде всего, исчезло ощущение угрозы, исходящей с материка. И Танская империя, и Силла были озабочены прежде всего своими внутриполитическими проблемами. Показательно, что в 792 г., т. е. в самый разгар военных кампаний против эмиси, Япония резко сократила свою армию. Воинская повинность была отменена повсюду за исключением районов непосредственного контакта с эмиси (провинции Муцу, Дэва, о-в Садо) и региона Сайкайдо.
Представление Японии о себе, как о местном гегемоне, также утратило свою актуальность. Когда в 918 г. было воссоздано государство Корё (Когурё), покорившее Силла в 935 г. и объединившее таким образом Корейский п-ов, то оно пожелало восстановить официальные контакты с Японией и даже обязалось приносить дань. Однако осознавшая свою самодостаточность Япония это предложение отвергла. Не обменивалась Япония посольствами и с наследницей Тан — Сунской империей. Это, однако, не означало прекращения морской торговли, которая перешла в руки прежде всего китайских и корейских (но не японских) купцов.
Наиболее многочисленные личные контакты японцев с носителями континентальной культуры были связаны не с посольствами, а с мощным потоком переселенцев с Корейского п-ова, вызванным крушением государств Пэкче (663) и Когурё (668), когда Силла удалось объединить Корею. Как свидетельствуют генеалогические списки «Синсэн сёдзироку» (815), около пятой части высшей элиты японского общества — были недавними выходцами с Корейского п-ова.
Прибывшие из более высокоразвитых государств иммигранты, естественно, представляли собой незаменимые кадры для государственно-культурного строительства. Кроме того, японцы предпринимали активные усилия по привлечению специалистов, в услугах которых они были заинтересованы. Хорошим примером подобных усилий может послужить история переселения китайского монаха по имени Гандзин, которому в сопровождении японских посланцев удалось достичь Японии лишь после пяти попыток, предпринятых в 742–754 гг. (предыдущие были неудачны из-за нападений пиратов и неблагоприятных погодных условий).
Проявляя неоспоримый интерес к материковому опыту (в первую очередь — китайскому), заимствуя в очень значительной степени китайские образцы государственного строительства, японцы педали это прежде всего с помощью письменной информации и — поначалу в значительной степени руками уже готовых кадров из Китая и Кореи.
Оценивая в целом характер связей Японии с внешним миром, следует отметить, что обмен между Японией и материком осуществлялся прежде всего в информационной, а не торговой сфере (товарный обмен ограничивался предметами роскоши). Японцев значительно больше интересовали идеи, know-how, а не готовые к употреблению продукты. При этом их интерес практически исчерпывался Китаем, Кореей и Бохай. Так, первая попытка непосредственно проникнуть на родину буддизма в Индию — была предпринята лишь во второй половине IX в. сыном императора Хэйдзэй принцем Такаока, который умер в пути.
«Внешний мир», о котором говорилось выше, лежал за морем. Но существовал и сухопутный внешний мир. Это были, во-первых, племена юга о-ва Кюсю (хаято) и, во-вторых племена эмиси на севере о-ва Хонсю.
Хотя хаято и эмиси номинально и проживали на территории, находившейся под «цивилизующим» влиянием японского правителя, приносили ему дань и формально входили в состав податного населения, они (в противоречии с китайской геополитической моделью) считались «варварами». Хаято относились к «южным варварам», а эмиси — к «восточным» (обитатели той части северного Хонсю̄, которая обращена к Тихому океану) и «северным» (побережье Японского моря). Поэтому по отношению к ним и были возможны меры силового воздействия (посылка войск). Особенно настойчиво эта силовая политика проводилась на севере Хонсю̄.
Хотя имперские амбиции правящей элиты нарской Японии подталкивали ее к военной экспансии на северо-восток, с рациональной точки зрения эмиси не представляли для японцев какого-либо интереса. Они не обладали сколько-нибудь важной для японцев культурной информацией, ибо находились на значительно более низкой стадии общественного развития. Земли эмиси также были малопривлекательны для японцев, поскольку не представляли ценности с точки зрения развития на них рисоводства. Тем не менее, в VII–VIII вв. Япония, находившаяся под влиянием китайской геополитической модели, пыталась проводить на севере Хонсю политику ассимиляции местных племен. Покорение и интеграция эмиси протекали со значительными осложнениями: эмиси не восприняли рисоводство и весь связанный с ним культурный комплекс. Кроме того, эмиси были решительно настроены на защиту своей независимости и весьма неплохо экипированы в военном отношении. Они обладали конницей и даже собственным железоделательным производством.
Ассимиляторская политика Японии по отношению к эмиси сводилась к трем основным направлениям:
I) Масштабное насильственное переселение на север обитателей центральной Японии. Документированное количество таких переселенцев составляет: для первой половины VIII в. — более 1800 дворов, для второй половины — более 19 тыс. дворов. Переселенцы были освобождены от несения трудовой повинности (в связи с невозможностью или малой продуктивностью рисоводства ирригационные сооружения в областях обитания эмиси не возводились), но несли воинскую повинность, поскольку этот регион рассматривался как северная граница Ямато.
II) Дифференцированная политика по отношению к самим эмиси, а именно поощрение тех, кто признавал суверенитет государя Ямато и вооруженное подавление непокорных. «Политика пряника» включала в себя устройство пиров, раздачу подарков, пожалование рангов и государственных наград кунъи вождям. Кроме того, эмиси, признававшие верховенство двора Ямато, были освобождены от налогообложения, но привлекались для строительства крепостей и в качестве пограничных стражей. Вместо принятых в собственно Ямато налогов эмиси доставляли дань (морскую капусту, лошадей, шкуры) в Нара или же местным чиновникам. Эта дань имела скорее не экономическое, а символическое значения и служила выражением покорности.
III) Переселение части эмиси с севера в другие регионы Ямато (исключая внутренние провинции). Пожалуй, эта мера наиболее ясно указывала на планы власти по культурной и экономической ассимиляции эмиси.
Политика Ямато по отношению к хаято на юге Кюсю характеризовалась в целом тем же комплексом мероприятий, но с одним существенным дополнением: интеграция хаято в общеяпонскую культуру (культуру Ямато) была более полной, что, вероятно, было связано в первую очередь с полноформатным развитием заливного рисоводства в этом регионе. Жестоко подавленные восстания хаято 713 и 720 гг. были фактически последними их выступлениями против японского господства, после чего отношения японцев с обитателями южного Кюсю перешли в политическую и экономическую плоскость.
Весьма показательно, что если племена хаято оказались окончательно покоренными уже в начале VIII в., то на севере Хонсю̄ только сёгунат Токугава (XVII-XIX вв.) окончательно «замирил» местное население. До этого на протяжении всего средневековья граница между Японией и не-Японией фактически проходила по реке
Коромогава (совр. префектура Иватэ).
Восстания на севере Японии, связанные, как правило, с нежеланием участвовать в трудовых мобилизациях и строительных работах, периодически вспыхивали на протяжении всего VIII в., и японцы неоднократно снаряжали против эмиси военные экспедиции. По сообщению источников, наиболее многочисленный экспедиционный корпус насчитывал не много не мало 100 тыс. чел. [что, впрочем, вряд ли следует понимать буквально].
Постепенно активная военная деятельность по покорению севера Хонсю̄ пошла на убыль, что отчетливо проявилось после отмены в 805 г. очередной экспедиции. Двор Ямато фактически оставил попытки насильственной интеграции севера, и объектом его «цивилизаторской» деятельности стали менее удаленные районы. Изменение политики в отношении эмиси вполне вписывалось в общую тенденцию культурной эволюции, характеризовавшуюся нарастанием интровертности. Более полное развитие эта тенденция получила в период Хэйан, характеризовавшийся в целом мирными процессами освоения внутреннего пространства и значительной потерей интереса к внешнему миру.
Крепнущее государственное самосознание Ямато проявлялось во многих областях. Перед правителями Ямато стояла трудная задача: создание «цивилизованного» (по китайским и корейским меркам) государства, т. е. включение Ямато в сложившийся дальневосточный мир на равноправных (как минимум) основаниях при сохранении собственного «лица».
Весьма символичным с этой точки зрения было изменение титула правителя. Если ранее правитель Ямато именовался о̄кими (японское чтение китайских иероглифов «великий ван», что предполагало вассальные отношения с Китаем), то в конце VII в. (вероятно, в правление Тэмму) стал последовательно употребляться китайский астрологический термин тянь хуан (яп. тэнно̄), обозначавший небесного императора или же Полярную звезду. В Японии в соответствии с местными культурными традициями, актуализировавшими в первую очередь генеалогическую семантику, данный термин понимался прежде всего как «сын Неба».
Согласно даосским представлениям, тянь хуан-тэнно̄ пребывал в небесном «фиолетовом дворце» (фиолетовый — цвет, обозначавший наибольшую сакральность), откуда он управлял даосскими мудрецами (чжэньжэнь; яп. чтение махито). Понятие «мудрец» вошло в употребление во второй половине VII в. Так, посмертное японское имя императора Тэмму было Ама-но Нунахара Оки-но Махито, где «Оки» (кит. Инчжоу) — одна из священных даосских островов-гор, где обитали бессмертные. Первый по значимости ранг-кабанэ после реформы Тэмму также назывался «махито», а неотъемлемыми атрибутами верховного правителя считались зеркало и меч — важные предметы даосского ритуала. Таким образом, при формировании японской модели государственности даосским представлениям принадлежала очень значительная роль: двор Ямато представал как зеркальное отражение идеального даосского «небесного» миропорядка. Следует, однако, заметить, что заимствования из Китая были избирательными и не носили систематического характера. Вместе с давно вошедшим в практику обозначением подведомственной государю территории как «Поднебесная» (что также считалось прерогативой китайского императора) терминологическая пара тэнно. Поднебесная должна была указывать на одинаковый статус правителей Ямато и Китая. Отчетливо отдавая себе отчет в том, что она создает государство, основанное на новых принципах, правящая элита решила также сменить его название. Если до VIII в. японцы называли свою страну Ямато, то в 702 г. мы впервые встречаемся с топонимом «Япония» («Нихон» или «Ниппон», что буквально означает («Присолнечная страна»). Именно так назвал свою страну Авата-но Махито, отправленный послом в танский Китай и произведший там большое впечатление своей образованностью («Махито любит читать канонические книги и исторические сочинения, пишет и толкует, манеры — превосходны»). Танская хроника также отмечала: «Япония — другое название Ямато. Эта страна находится там, где восходит солнце, и потому ей дали название Япония». При этом отмечалось, что топоним Ямато японцам «не нравится».