— У Розмари была сестра? — Я не могла представить, что потеряю обоих своих детей, но так близко друг к другу?
— Сестра-близнец, — съеживается она, — ее зовут Сейдж. Мэр Донахью был вынужден поместить ее в психиатрическую лечебницу в Вашингтоне после смерти Роуз. Он просто потеряла ее, я думаю. Просто не могла перестать говорить о ее смерти и о том, что ее кто-то убил. Было грустно смотреть на нее в коридорах после. Как будто она потеряла половину себя, и я предполагаю, что так оно и было. — От грусти этой истории у меня сжимается сердце: — Хоть я и не дружила с ней, это был наш выпускной год. Это должно было быть весело и моменты, которые мы вспомнили, когда мы были старыми. И все, что она будет помнить, это год смерти ее сестры.
У меня не было братьев и сестер, но я не могла себе представить, что значит потерять близнеца. Чтобы появиться на свет вместе только для того, чтобы их забрали в восемнадцать. Вероятно, она потеряла половину себя, когда умерла. Но средство? Это было немного резко.
— Тебе не кажется, что психиатрическая палата — это немного сурово? Я имею в виду, может быть, она просто горевала. Потеря такого человека может привести к странному поведению.
Я не хотела осуждать, мне просто было трудно понять, почему отец, только что потерявший одну дочь, отослал другую. Я имею в виду, разве он не хотел бы удерживать ее так долго, как только мог? Никогда не выпускал ее из виду? Родительский режим вертолета или что-то в этом роде?
— Я никогда не думал об этом, если честно. Я имею в виду, может быть, это так? Я не уверен во всех подробностях, но кто-то сказал, что мэр обнаружил, что она порезалась в ванне. Я думаю, он просто делал все, что мог, понимаешь? Просто делал все, что мог, чтобы защитить ее. — Она смешивает еще один картофель в своем молочном коктейле, прежде чем сделать глоток.
Слова висят в воздухе, пока я отодвигаю остатки еды в сторону от тарелки, вертя что-то, чтобы не было неловкой тишины. Просто позволю своему мозгу впитать все это.
Куда бы я ни повернулась, везде что-то темное, что-то болезненное и грустное.
Какого черта здесь кто-то живет?
— Не хочешь посмотреть Netflix в клубном доме общества одиночек? — Она спрашивает, меняя тему, линия взбитых сливок придает ей усы.
В сумасшествии лабиринта, после того как Дин Синклер вывел меня в безопасное место, и я увидела, что Лира уже выбралась, я вспомнила, что нашла ключ. Я представила его декану, и он объявил нас победителями.
Ключ давал нам доступ к тому, что мы назвали клубом ОО (общество одиночек), секретной комнатой на третьем этаже округа Ротшильд. Внутри были диваны, телевизор, столы и даже небольшая машина для попкорна.
У нас была комната до конца нашего первого года обучения, и это было то место, где мы начали проводить большую часть нашего времени. Отчасти потому, что она была наша, отчасти потому, что мы могли запереть дверь на ключ и чувствовали себя в безопасности.
— Если только я буду первой выбирать филь. — Я поднимаю к ней свой стакан с молочным коктейлем
— Договорились. — Мы щелкаем стаканами, и на мгновение я чувствую себя обычной студенткой колледжа.
Я чувствую себя обычной девушкой, которая собиралась устроить вечер кино со своей соседкой по комнате.
И я не могла не задаться вопросом, была ли Лира права или нет. Была ли я той девушкой, которой нужен был вызов? Кому нужно было выбирать любовь? Нужна ли мне была дополнительная драма, которую подарила мне жизнь? Парень, который вреден для меня, но хорош для моей тяги к приключениям?
Потому что этого, даже такого простого момента, мне показалось достаточно.