— Нет, — я энергично покачала головой. — Нет, не было, потому что я знала, что влечёт за собой возвращение одного из них.
Айлен нахмурилась.
— Жизнь за жизнь. Это стоит жизни, — прохрипела я.
Айлен побледнела. Даже под толстым слоем тонального крема и полосатым румянцем она побледнела.
— Нова умерла не от сердечного приступа?
— Нет.
Крупные слёзы выступили у неё на глазах и покатились по щекам.
— Так что я почти... почти...
— Умерла или убила бы папу? Да. Ты почти сделала это.
Она прикрыла ладонью свой рот.
— Я не знала. Я не знала, Кэт, — её голос был прерывистым, а дыхание затруднённым.
Я сглотнула, затем повернулась к Гвенельде и прошептала:
— Пожалуйста, заставь её забыть. Заставь её бояться приближаться к кругу рябиновых деревьев.
Айлен расширила свои блестящие глаза.
— О чём ты говоришь...
— Ты перестанешь помнить сегодняшний вечер, — сказала Гвен, её хриплый голос эхом разнёсся по кладбищу. — Ты перестанешь помнить, что фейри и охотники существуют. Ты забудешь всё, что читала и слышала, и если кто-нибудь попытается заставить тебя вспомнить, ты не будешь их слушать. Ты им не поверишь. И ты никогда не проникнешь в священный круг рябиновых деревьев, потому что всю оставшуюся жизнь будешь верить, что он проклят.
Я затаила дыхание, пока веки Айлен не опустились и не поднялись, пока выражение её лица не стало пустым, пока она бездумно не ушла, пока рука Каджики не упала с моей талии. Светлячки неподвижно повисли в воздухе. Я не могла видеть их глаз, но я могла чувствовать их. Они ждали, чтобы посмотреть, что мы будем делать с эксгумированной охотницей?
Гвен опустилась на колени перед могилой. Закрыв глаза, она начала что-то напевать. Было ли это заклинание?
— Она собирается использовать мою жизнь? — пробормотала я.
— Мы бы никогда не воспользовались твоей жизнью, Катори. Она прощается со своей матерью, — голос Каджики, хотя и твёрдый, дрогнул, когда он добавил. — Нашей матерью.
— Почему?
— Как только тело обнажено, жизнь должна быть дана немедленно... до того, как лепестки высохнут.
Я резко повернулась к нему лицом.
— Тогда у нас есть пара часов, чтобы найти кого-нибудь, — я не могла поверить в то, что предлагала. — Лепестки не сразу высыхают. Они всё ещё были розовыми на могиле Гвенельды в течение дня после...
— Потому что гроб был открыт внутри вашего дома, защищённый от дикого воздуха.
— Но...
— Я всё ещё был рядом со своей могилой, когда мои посерели.
Я вытерла щёки, когда плач Гвенельды стал громче и быстрее.
Ужас пробежал по моей коже.
— Мы не можем просто позволить ей умереть.
— У нас нет выбора.
— Она твоя мать, Каджика. Мы должны спасти её.
— Элика сейчас с Великим Духом. Скоро она воссоединится со своими близкими, — сказал он, и я клянусь, в его голосе звучала тоска.
Его страстное желание сделало всё в тот момент ещё хуже. Слёзы потекли по моим щекам. Это были слёзы по нему, по его приёмной матери, по Гвенельде, по моему отцу и моей тёте, чьи жизни были в опасной близости от точки невозврата. Это были слёзы ужаса, слёзы облегчения и слёзы печали.