Обратное путешествие на юг нам следовало бы запомнить лучше, наши бессонные часы начинали идти быстрее, мелодичный шепот одного из членов команды внизу в коридоре, обрамленном балками со стальными болтами, аромат кофе на завтрак, серповидный дирижабль, который прибыл, чтобы предупредить нас, по правому борту, словно аномально расположенная луна, пока в конце концов, словно разуверившись в наличии у нас здравого смысла, они не покинули нас с салютом из бенгальских огней, в котором была своя ирония.
Кто из нас хотел вернуться, посмотреть в лицо будущему, поднять мятеж, если понадобится, и заставить капитана изменить курс, вернуть предмет туда, где мы его нашли? Корабельный колокол звонил по скупым остаткам нашего простодушия. Даже если мы не могли предсказать подробности того, что должно было произойти, среди нас не было ни одного человека, включая лишенных какой-либо фантазии, который не чувствовал бы, что внизу, под нашими ногами, ниже уровня ватерлинии, терпеливо лежит и тает ужасное зло, которое вскоре станет еще страшнее.
Наконец вернувшись в гавань, мы ощутили легкую тревогу, когда раздался этот треск трения металла. Здесь, как в любом большом порту, мы были невидимы, мы думали, что невидимость равна безопасности, мы были невидимы среди всех этих обезличенных импульсов Коммерции, прибытий и отбытий двуколок Уайтхолла, колючих мачт и труб, зарослей такелажа, коносаментов, привычного присутствия механиков, лавочников, страховиков, служащих порта, грузчиков и, наконец, делегации от Музея, которая должна была принять то, что мы привезли, и которая нас игнорировала, почти бессмысленно.
Вероятно, спеша от нас избавиться, они не заметили, как и мы, каким неполным на самом деле был объект. Словно это было воплощение вновь открытого «поля», пока подсчитанного лишь приблизительно, это был наш первородный грех — еще одна неудача, мы должны были вернуться на север, определить распределение веса предмета в обычном пространстве, что дало бы нам важную подсказку, но никто из нас ни на мгновение не мог подумать, что предмет был погружен на корабль не полностью. Сказать, что эта необъятная часть не была выявлена или измерена, было равносильно тому, чтобы сказать, что ни одна часть предмета не поместилась и что мы, в помрачении самообмана и грез, привезли ее домой на свободе.
Те, кто утверждает, что слышали слова предмета о том, что он сбежал, сейчас находятся в безопасности под охраной штата в госпитале Маттеван, где им предоставляют самое современное лечение.
— Не было никаких слов — только шипение змеи, мстительное и неумолимое, — бредили они.
Другие свидетельствовали, что это были языки, давно мертвые для нашего мира, хотя, конечно, известные тем, кто об этом рассказывал.
— Свет в форме человека не исцелит вас, — предположительно сказал голос, и:
— Пламя всегда было вашей судьбой, дети мои.
Ее дети - достойны ли они того, чтобы кто-то посетил эти коридоры в форме морской звезды, где они страдают, каждый — за своей дверью из дерева и железа, неся наказание за свое ужасное свидетельство?
Моя роль в этом роковом перемещении, как я полагал, была сыграна, я намеревался сразу же сесть на поезд и отбыть в Столицу Страны, предоставив другим спорить о долгах и возмещении. Поскольку я в любом случае должен был предоставить отчет Организации в Вашингтоне, я не предвидел трудностей, которые могли бы помешать мне во время путешествия на юг составить по крайней мере краткий конспект. Несбыточная мечта! После того, как ужас начался, даже поездка на вокзал превратилась в Одиссею.
На улицах царил безумный беспорядок. Отряд ополчения в красных шляпах и брюках стиля «Зуав», бестолковый и испуганный, беспомощно крутил педали велосипедов, кто знает, какой ничтожный скачок беспокойства непременно заставит их начать стрелять друг в друга, не говоря уж о ни в чем не повинном гражданском населении. Тени высоких зданий парили в красном свете огня. Леди, а порой и джентльмены, непрестанно кричали, без какого-либо очевидного эффекта. Уличные торговцы, единственные, кто демонстрировал хоть какое-то самообладание, сновали туда-сюда, пытаясь продать тонизирующие средства — алкоголь и нашатырь, оригинальные каски-респираторы, защищающие от попадания дыма в дыхательные пути, иллюстрированные карты, которые, если верить рекламе, содержали информацию о тайных туннелях, подвалах и других цитаделях спасения, а также о безопасных выходах из города. Омнибус, в который я сел, вряд ли собирался трогаться с места, далекие флагштоки на крыше здания вокзала возвышались на фоне неба, недосягаемые, как Рай. Мальчишки-газетчики бегали вокруг и размахивали последними выпусками, пестревшими громкими заголовками.
Наконец-то приехав на вокзал, я присоединился к толпе граждан, пытавшихся сесть в любой отбывающий поезд, который им удалось найти. На входе наша неуправляемая толпа как-то сжалась в колонну по одному, мы со зловещей неторопливостью заходили в мраморный лабиринт, но окончательный пункт назначения увидеть было невозможно. Контролеры без униформы, в босяцких грязных спецовках, судя по их виду, следили за тем, чтобы никто из нас не нарушал правила, людей, кажется, уже было слишком много. Снаружи иногда стреляли.
Часы высоко над нашими головами каждым поворотом стрелки показывали, насколько мы всё больше опаздываем.
Сегодня в клубе исследователей, менее фешенебельном, чем обычно, искали убежища от смертоносных дождей Района, люди толпились в вестибюле в ожидании ливрейных пигмеев с китайскими бронзовыми обеденными гонгами, которые должны были объявить о начале знаменитого Бесплатного Полуденного Банкета. Если кто-то замечал, что я иногда дрожу, это списывали на обычную таежную лихорадку.
— Добрый день, генерал... мадам...
— Вот так встреча, старина Вуд! Черномазые тебя еще не убили? Я думал, ты был в Африке.
— Я тоже. Ума не приложу, что я делаю здесь.
— После маленького приключения д-ра Джима дела на улице обстоят неважно. В любой момент может начаться война, не удивляйтесь.
И он начал цитировать памятное стихотворение британского поэта-лауреата, с сомнительной рифмой «гнев» - «вельд».
Я начал замечать, особенно у рабочих из Южной Африки, этот диалект смутного беспокойства и бредовых видений. Вызвано ли это ростом политического напряжения в Трансваале и с тем, что огромные суммы меняют хозяев, превращаясь в золото и бриллианты? Не вложить ли мне деньги в акции Рэнда?
Во время ленча произошел забавный разговор о цивилизованном зле в дальних странах.
— Может быть, тропики, — сказал кто-то, возможно, генерал, — но ни в коем случае не Полярный Регион, он слишком белый, слишком математически точный.
— Но в нашем бизнесе всегда задействовано коренное население, и помимо этого — есть еще коренное население, разве вы не видите? Мы и коренные жители. Любое определенное племя и его подробности теряются в общем вопросе — кто на кого работает, примерно так.
— Так вопрос никогда не ставился. Машины, здания, все промышленные сооружения, которые мы там построили. Они видят эти вещи, учатся ими управлять, начинают понимать, насколько они могущественны. Насколько смертны. Насколько мы смертны. Машины могут их раздавить. Поезда могут их переехать. Глубина некоторых шахт Рэнда составляет четыре тысячи футов.
— Слушай, Вуд, это с тобой там произошла история, когда ты выстрелил в кули из борхардта?
— Он странно на меня смотрел, — ответил я. Никогда я настолько не углублялся в подробности этой истории.
— Как это, Вуд? «Странно»? Что это значит?
— Ну, я у него не спрашивал, что точно это значит, понимаешь? Он был китайцем.
Компания нервных, беспокойных людей, половина из них страдала от какой-нибудь лихорадки, они пожали плечами и перешли к другим темам.
— Вспомним 95-й, план Нансена относительно окончательного путешествия на север предусматривал, что со временем, когда общая нагрузка станет меньше, он будет одну за одной убивать ездовых собак и скармливать их остальным. Сначала, по его словам, другие собаки отказывались есть собачье мясо, но постепенно начали его принимать.
— Похоже, это происходит с нами, в цивилизованном мире. Если «другая форма жизни» решила использовать людей для аналогичных целей, и в ходе выполнения своей миссии достигнет сопоставимого уровня отчаяния, когда ее ресурсы начнут истощаться, нас, человеческих существ, так же просто начнут убивать по очереди, и те, кто пока жив, будут обязаны, в некотором смысле, есть их мясо.
— Боже мой, — жена генерала отложила столовые приборы и посмотрела в свою тарелку. — Сэр, это отвратительно.
— Не буквально...но мы действительно используем друг друга, часто — со смертельным исходом, с таким же лишением способности чувствовать и сознавать...каждый из нас знает, что в определенной точке настанет наш черед. Бежать некуда — только во враждебную безлюдную пустыню.
— Вы ссылаетесь на существующий мировой порядок в условиях капитализма и Трастов.
— Как оказалось, разница небольшая. Как иначе мы могли бы оказаться в этой ситуации?
— Эволюция. Обезьяна эволюционировала в человека, какой следующий шаг — во что превратится человек? Вот сложный организм, Американская Корпорация, например, в которой даже Верховный Суд признает юридическую личность — новый биологический вид, который превосходит по эффективности любого человека, неважно, какой он умный или могущественный.
— Если это вас успокаивает, можете в это верить. Я верю во вторжение извне. Они выступили против нас широким фронтом, мы не знаем, «когда» они появились впервые, ткань Времени разорвана, радикальное и безжалостное отрицание Времени, каким мы его знаем, которое выдавали нам в качестве надежного кредита мгновение за мгновением, наивность, которую они сумели перехитрить.....