На следующий день мальчики начали постоянное наблюдение. «Наблюдатель» из «Расследований Белого города» появился на рассвете, у него в пакете был телескоп, который стоил небольшой обсерватории.
— Достанете аппаратуру у колеса обозрения, — сказал он, — но я не смог рассчитать, чем компенсировать движение. Изображение расплывается и так далее.
Лью Баснайт показался достаточно дружелюбным молодым человеком, хотя вскоре стало понятно, что раньше он толком ничего не слышал о «Друзьях Удачи».
— Но каждый мальчик знает «Друзей Удачи», — озадаченно заявил Линдси Ноузворт. — Что вы читали в юности?
Лью любезно попытался вспомнить:
— Дикий Запад, исследователи Африки, обычный набор приключений. Но вы, мальчики — вы не персонажи сборника сказок.
Он задумался:
— Ведь правда?
— Не больше, чем Вайатт Эрп или Нелли Блай, — предположил Рэндольф. — Хотя, чем больше о человеке пишут в журналах, тем труднее отличить литературу от реальности.
— Думаю, я читал в основном спортивную страницу.
— Хорошо! — заявил Чик Заднелет, — по крайней мере, нам не придется переходить к вопросу об анархистах.
Хорошо, что Лью даже не знал точно, кто такие анархисты, хотя слово, конечно, витало в воздухе. Он пошел в детективный бизнес не из политических убеждений. Он попал туда случайно, блуждая из-за греха, который, как предполагалось, он когда-то совершил. Что касается деталей этой оплошности, ну, удачи. Лью не мог вспомнить, что он сделал, или не сделал, или даже когда. Те, кто не знал, были в растерянности, словно он испускал лучи проступка. Те, кто утверждал, что помнит, и даже очень хорошо, награждали его грустными взглядами, которые вскоре — это был Иллинойс — окислились в то, что известно как моральный ужас.
Его разоблачали в местных газетах. Газетчики придумывали про него шокирующие заголовки, которые выкрикивали из городских транспортных средств сутки напролет, стараясь произнести его имя как можно более неуважительно. Женщины в устрашающих шляпах смотрели на него с отвращением.
Он стал известен как Тварь Северных и Южных штатов.
Помогло бы, если бы он вспомнил, но всё, что он мог вспомнить — это странный туман. Эксперты, к которым он ходил за советом, мало что смогли ему сказать.
— Прошлое живо, — уверяли его некоторые.
— Будущее живо, — говорили другие самоуверенные свами.
— Спонтанная галлюцинация, — поставил диагноз самый ученый среди них.
— Возможно, — предположил один излучавший свет выходец с Востока, — галлюцинацией были вы.
— Очень помогло, спасибо, — пробормотал Лью и попытался уйти, но оказалось, что дверь заперта.
— Простая формальность. Слишком много векселей возвращаются неоплаченными.
— Вот наличные. Я могу идти?
— Когда ваш гнев утихнет, подумайте о том, что я вам сказал.
— В этом нет для меня никакой пользы.
Он скрылся среди небоскребов Чикаго, оставил записку на работе, предполагая, что вскоре вернется. Бесполезно. Близкий деловой партнер последовал за ним, потребовал объяснений и публично оскорбил его, сбив с его головы шляпу и пнув ее ногой в центр Кларк-Стрит, где ее переехал пивной фургон.
— Я не заслужил этого, Венслидейл.
— Ты погубил свое имя.
И, не произнеся больше ни слова, развернулся прямо в центре городского дорожного движения, и ушел, вскоре растаяв в летнем хаосе шума и света.
Хуже всего было то, что обожаемая жена Лью, Трот, найдя его легкомысленную записку, отправилась прямо на междугородний вокзал и поехала в Чикаго, намереваясь упросить его вернуться, но к тому времени, когда она прибыла на Центральный вокзал, размышления под вибрацию рельсов сделали свое дело.
— Никогда больше, Льюис, ты понял, никогда больше мы не будем жить под одной крышей, никогда.
— Но что они говорят, что я сделал? Клянусь, Трот, я не помню.
— Если я скажу тебе, мне придется услышать это еще раз, а одного раза уже более чем достаточно.
— В таком случае, где мне жить?
Разговаривая, они шли пешком, пешеходы в городе без карты, и достигли отдаленной и незнакомой части города — фактически, это был огромный район, о существовании которого ни один из них прежде даже не подозревал.
— Мне всё равно. Возвращайся к одной из других своих жен.
— О Боже! Сколько же их предполагается?
— Оставайся в Чикаго, если хочешь, мне всё равно. Этот околоток, в котором мы сейчас находимся, отлично тебе подходит, и я знаю, что никогда сюда не вернусь.
В черном, как ночь, неведении, он понимал только то, что нанес ей мучительный удар, и ни понимание, ни раскаяние его не спасло бы. Теперь он не мог выносить ее рану — слёзы благодаря какой-то магии отчаяния стали льдом на ее ресницах, потому что она не позволяла им литься из глаз, пока он ее видел.
— Тогда я поищу жилье здесь, в городе, хорошее предложение, Трот, спасибо.
Но она окликнула кэб, села в него, не оглянувшись, и быстро уехала.
Лью осмотрелся. Это еще Чикаго? Когда он пошел дальше, первое, что бросилось ему в глаза — отсутствие знакомой планировки: всюду были склоны, узкие улочки расходились от маленьких площадей лучами звезд, трамвайные линии с крутыми поворотами внезапно привозили пассажиров туда, откуда они приехали, повышая вероятность ДТП, и ни одного знакомого названия он не находил на табличках, даже названий оживленных магистралей. . . казалось, что таблички на иностранном языке. Не в первый раз он переживал забытье, которое не столько толкало, сколько позволяло ему войти в городское пространство, похожее на мир, который он покинул, но отличающееся от него деталями, не спешащими проявить себя.
Иногда улица переходила в маленькую площадь или сливалась с другой улицей, где на покатых мостовых расположились кукольники, музыканты и танцоры, продавцы всего — книг для гаданий, жареных голубей на тостах, окарины и народных инструментов казу, жареных початков кукурузы, летних чепчиков и соломенных шляп, лимонада и лимонного льда, что-то новое было всюду, куда ни посмотри. В маленьком внутреннем дворике он наткнулся на группу мужчин и женщин, занятых медленным ритуальным движением, почти народным танцем, но Лью, остановившись посмотреть, не мог с точностью определить, какой стране принадлежит этот танец. Вскоре они оглянулись и уставились на него, словно каким-то образом знали его и все его неприятности. Когда они закончили свой танец, пригласили его за стол под тентом, где под рутбир и чипсы «Саратога» Лью быстро поймал себя на том, что признается «во всем», что, на самом деле, было совсем не много:
— Мне необходимо загладить свою вину, что бы я ни совершил. Я не могу продолжать жить такой жизнью....
— Мы можем тебя научить, — сказал один из них, кажется, главный, представившийся просто Дрейвом.
— Даже если…
—Раскаяние без объекта — путь к освобождению.
— Конечно, но я не смогу заплатить вам за это, мне даже негде жить.
—Заплатить! — застолье адептов оживилось. — Заплатить! Конечно, ты можешь заплатить. Все могут!
— Тебе придется оставаться здесь, пока ты не выучишь всю процедуру, —сообщили Лью, — и пока не будем уверены в тебе. Здесь рядом отель «Эстония», в котором часто останавливаются кающиеся грешники, приезжающие к нам. Сошлись на нас, и тебе сделают хорошую скидку.
Лью пошел регистрироваться в высоком покосившемся отеле «Эстония». Клерки в вестибюле и дежурившие носильщики вели себя так, словно ожидали его увидеть. Форма, которую ему дали заполнить, была необычно длинной, особенно раздел под заголовком «Основания для продления пребывания», вопросы достаточно личного характера, даже интимные, хотя его побуждали отвечать как можно более откровенно —действительно, в соответствии с официальным уведомлением в верху формы всё, кроме полного признания, предусматривает криминальную ответственность. Он пытался отвечать честно, несмотря на постоянную борьбу с ручкой, которую его заставили использовать и которая оставляла пятна и кляксы на бланке.
После того, как заявка, которую отправили в какой-то невидимый кабинет по внутренней пневматической почте, была возвращена с пометкой «Утверждено», Лью сказали, что один из носильщиков отведет его в номер. От него не ожидали, что он найдет дорогу сам.
— Но у меня ничего нет с собой, ни багажа, ни даже денег — возникает вопрос, чем я буду за это платить?
— Можно договориться, сэр. Пожалуйста, идите с Гершелем, и запоминайте дорогу, потому что он не захочет показывать вам ее еще раз.
Гершель с энтузиазмом относился к одной из своих профессий и менее походил на осла в униформе, чем на бывшего боксера. Вдвоем они с трудом поместились в крохотном электрическом лифте, который оказался намного более пугающим, чем наихудший аттракцион, на котором когда-либо катался Лью. Голубые искры от свисающих проводов, переплетенная изоляция которых протерлась под толстым слоем маслянистой пыли, наполняли тесное пространство насыщенным запахом озона. У Гершеля были свои представления об этикете лифтов, он пытался завести беседу о национальной политике, рабочих беспорядках, даже о религиозных распрях, каждая из этих бесед заняла бы много часов подъема на лифте, в те горние выси, куда еще не поднимался пионер магистралей, даже если только начать дискуссию. Не единожды они были вынуждены заходить в заваленные мусором коридоры, взбираться по железным лестницам, переходить через опасные мостики, которые были не видны с улицы, только лишь для того, чтобы вернуться на борт адского лифта на новой остановке, иногда путешествуя даже не вертикально, в конце концов, они попали на этаж с номером, как-то свободно болтающимся на ветру, сегодня осеннем и постоянном, с озера Мичиган.
Когда дверь распахнулась, Лью заметил кровать, стул, стол, звенящее отсутствие другой мебели, которое в других обстоятельствах он назвал бы плачевным, но здесь немедленно счел идеальным.