Когда волна боли прошла, и Айлет очнулась, звучали крики. Она подумала, что это были она и Ларанта. Но нет. Отчаянные голоса звучали вдали вне ее головы.
Она замотала головой, билась с туманом боли, посмотрела на башню внизу. Крики, которые она слышала… доносились оттуда, но их почти заглушил жуткий рев. Часть стены обрушилась кусками, словно что-то ударило по ней. Что-то вылетело из развалин на несколько ярдов и упало на землю кровавым месивом, которое уже не напоминало человека.
Красный капюшон опустился на землю, ветер вернулся в развалины.
* * *
Герард остановил лошадь на вершине холма. Полуденное солнце светило высоко, но не согревало в зимний день. Тени долины стали длиннее, но не скрывали то, что было в долине.
Они не могли скрыть поле мертвых.
Тьма упала на дух Герарда, словно туча закрыла солнце. Он застыл, глядя на склон, не мог оторвать взгляда от мрачного вида.
Там была дюжина мужчин и женщин. Даже детей.
Это были его люди. Убитые. Он подозревал, кем. Алые дьяволы Жуткой Одиль ни во что не ставили жизни смертных. Даже жизни их сосудов. Чем для них были жизни народа деревни? Они использовали их. Убили. Как скот.
Герард сперва видел внизу только смерть, ощущал только ужас. Но первая волна ужаса прошла, и он увидел кое-что еще — логику. Многие тела лежали в центре друг на друге, другие — кругами, расходясь от центра. Они словно были в жутком танце.
Или будто ими управлял один разум.
— Трупный ведьмак, — прошептал Герард.
Его конь дрожал, фыркнул в тревоге от такого количества мертвых. Но лошадь эвандерианца было сложно спугнуть. Герард поправил хватку на поводьях и посмотрел на восток. На Ведьмин лес.
Он был близко, отсюда было видно лиственный лес.
Сердце колотилось в горле. Он больше всего хотел развернуться и оставить дикую затею. Желание убрать Трупного ведьмака горело в его груди. Он хотел отомстить за свой народ. Эти невинные души использовали как оружие, а потом жестоко выбросили.
Но он мог покончить с этим безумием лишь одним способом.
— Пусть Мать примет вас, раз позвала, — прошептал он, подняв правую ладонь, салютуя павшим. — И пусть духи небес отведут вас к Вратам Света. Голова Богини, сжалься. Сердце Богини, сжалься. Душа Богини, сжалься.
Он повернул голову лошади и направил ее галопом, оставляя долину мертвых позади. Он не видел ветер, который трепал их волосы, задевал неподвижные лица.
Он не видел, как они открыли глаза. Пошевелились. Потянулись.
И стали подниматься.
* * *
Я не убила его.
Мое тело медленно, но уверенно восстанавливалось от его заботы.
Однажды, когда он ушел за травами для настоя, я поднялась и обнаружила, что, хоть мои ноги были слабыми, я могла стоять на них. Я поискала немного и нашла нож. Когда он вернулся, я сидела на кровати с ножом на коленях.
— Ах, — сказал он, глядя на меня. — Настал этот день?
Я пожала плечами и отложила нож.
— Может, завтра.
Но завтра он помог мне встать и сделать первые пять шагов, полных боли, по двору. А на следующий день помог сделать еще пять шагов.
Через три месяца во тьме ночи я встала с кровати и нашла нож снова. Я прошла сама по дому к его кровати, где он спал, дух и тень в нем были тихими. Он глупо поверил мне. Он глупо подумал, что я перестала быть правильной венатрикс. Он был дураком…
Но и я тоже.
Я вонзила нож в стену над его головой. От звука удара он проснулся. Он сел с огромными глазами, но не от страха. Он глядел на меня, его смертная душа смотрела на меня.
Я забралась в его кровать и совершила грех. Но я не думала о том, что значили мои действия, ведь моя кровь пылала, тело было голодным, а душа горела чувством, которое я никогда еще не ощущала, которое не могла назвать.
Через девять месяцев у меня появилась дочь с врожденной тенью.
Олена.