(Мне нравятся загадки! Они не требуют объяснений! Да, я ленива. В конце концов, я писатель. Шучу... но не совсем.)
Однако, на самом деле, для этой неопределенности есть причина, и, если я когда-нибудь соберусь написать свой отдельный спин-офф о маме и папе Гэвина, вы поймете, почему. Но на всякий случай я не... ВОТ.
Я написала этот краткий очерк для небольшой частной писательской группы, в которой некоторое время состояла. С тех пор она распалась, но друзья, которых я приобрела благодаря ей, остались. Существовало несколько ритуалов «дедовщины», и одним из них был вызов на написание эротики. Бывшие члены этой группы вполне могут узнать эту историю и хихикнуть, что они стали первыми, кто прочитал мою — ну, первую публичную попытку написать эротику.
Или, как они это называют, порно.
Или, как я это называю, мой позор.
Надеюсь, вам понравится. Я буду в углу. Вы знаете, съежившись от смущения.
Нения Кэмпбелл.
«Взятие на проходе».
В воздухе висел тяжелый аромат роз, хотя на темном чердаке не было видно никаких цветов. Его квартира нависала над улицами Пальмы, как какая-то большая хищная птица, открывая ему вид на окрестности с высоты птичьего полета. Главный портовый город Испании был прекрасен ночью, так как в океане отражались луна и звезды, но Анна Мекоцци не могла видеть их из окна Дамиана Альвареса. Это не имело значения. Ни один из них не заботился о таких вещах.
Его рот оказался на ее горле в тот момент, когда дверь закрылась. Она почувствовала, как его зубы сомкнулись вокруг бриллиантового ожерелья, которое она носила на шее. Затем он поцеловал ее в губы, и острые грани и металлические застежки врезались в ее рот почти так же жестоко, как и его зубы. Он нашел ее задницу и сжал сквозь тонкий шелк вечернего платья.
— Без нижнего белья, — прорычал он. — Плохая девочка.
Она оскалила на него зубы.
— Ты даже не представляешь.
Ее слова заставили его усмехнуться, и это выглядело не менее дико, чем ее собственная улыбка.
— Тогда почему бы тебе не показать мне?
Анна схватила его за галстук и толкнула спиной к стене. Он попытался поцеловать ее, и она надменно откинула голову назад, одарив его дерзкой улыбкой, когда прижалась бедрами к выпуклости, напрягшейся, чтобы выскочить из его штанов. Он разорвал ее платье, стащив лямку с плеча, на которой ранее располагалась довольно элегантная полоска шелка в форме цветка.
— Ублюдок, — она упиралась в его бедра с такой силой, что он задохнулся. — Это было мое платье дебютантки. Мой жених купил его для меня в Париже. — Каждое слово сопровождалось движение, которое заставляло его стонать все ниже и ниже. — Я собираюсь убить тебя.
Он хрипло рассмеялся, хотя его черные глаза горели похотью.
— Правда?
— Нож в твоем горле, — прошипела она. — Я буду пить твою кровь Даго, как вино, пока буду класть ноги на ковер, сделанный из твоей никчемной испанской шкуры.
— До или после того, как ты трахнешь меня?
— Вовремя.
— Хорошо. Я люблю предварительные ласки.
Дамиан схватил ее, и они вдвоем упали на пол. Она царапнула его, достаточно сильно, чтобы под ногтями оказался ворс с его пиджака. Он рывком спустил ее платье до талии. Она разорвала его рубашку, заставив пуговицы рассыпаться по деревянному полу. Они покатились в гостиную, и она ударила его о стол, отчего ваза разбилась вдребезги.
Анна оказалась сверху. Она оседлала его талию и поцеловала, развязывая галстук у него на шее и скользя шелком по загорелой коже, прежде чем отбросить его в сторону. Он откинул голову назад, и она повторила путь шелка, оставляя следы поцелуев на его мускулистом торсе.
У него невероятное тело. Когда она увидела его в первый раз, он был в смокинге. Его фигура казалась обманчиво худощавой, и она слышала, что он был гроссмейстером, поэтому Анна автоматически предположила, что он один из тех книжных интеллектуалов, за которых родители вечно пытались ее сосватать. Но они никогда не предлагали Дамиана Альвареса. На самом деле все как раз наоборот.
Это возбудило ее любопытство... и другие вещи.
О, но вскоре она поняла, почему. Потому что на вечеринке по случаю ее помолвки в Милане он подошел к ней и пригласил на танец. Пронес ее по полу с легкостью летнего зефира, и когда наклонился в изысканной манере, чтобы поцеловать ее руку в конце, он пробормотал:
— У меня есть предложение.
— О? — ласково сказала она, вырывая свою руку из его.
— Держу пари, ты окажешься в моей постели еще до конца ночи.
Она склонила голову набок.
— Это нелепо.
— Вот что они сказали о моем использовании дебюта Гроба во время турнира в Москве. Но я все равно победил. И я выиграю тебя.
И он оказался наполовину прав. Они не сделали этого в его постели. Они не успели пройти дальше двери, как он сорвал с нее одежду. Так что это уже по крайней мере два платья, которые сукин сын уничтожил до сих пор. Она прикусила один из его сосков и услышала, как он зашипел.
Немногие мужчины были способны дать ей то, чего она хотела. Дамиан Альварес был единственным исключением. Он оказался почти таким же испорченным, как и она. Возможно, даже больше. Их химия была взрывоопасной и едкой, ядовитой для всех, кроме них самих. Он с легкостью соглашался попробовать все, что она предлагала: кроме подчинения. На этом Дамиан не согнулся. Он всегда был хозяином, никогда — рабом.
Или так он думал.
Она искоса посмотрела на него серыми глазами, холодными и спокойными, как замерзшее озеро, прежде чем спуститься ниже, слегка потянув зубами за волосы, которые спускались с его пупка. Она услышала, как он резко вдохнул, когда ткнула его языком через штаны, и почувствовала, как он дернулся у ее рта.
— Лицемер, — заявила она.
— Шлюха, — не остался он в долгу.
Она прищелкнула языком в его сторону и резко дернула за ширинку зубами. Пуговица расстегнулась, и она дернула молнию вниз достаточно сильно, чтобы заставить его выгнуть спину и выругаться:
— Черт.
Он был тверд, уже довольно давно, и она несколько секунд восхищалась им, просто дразня своим дыханием. Затем Анна позволила своему языку поиграть с блестящим кончиком, наслаждаясь его соленым, мускусным животным запахом, прежде чем полностью взять его в рот. Она позволила своим зубам царапнуть член, ровно настолько, чтобы вызвать легкий дискомфорт, и почувствовала, как он вздрогнул.
Анна немного отстранилась и погладила его яички, целуя и облизывая последние несколько дюймов. Ей нравилось чувствовать его, железо, обтянутое шелком, с тонкой, как ткань, кожей, покрытой венами. Каким бы темным он ни был, его кожа здесь была почти такой же бледной, как у нее, за исключением кончика, где она темнела до темно-розового цвета.
Он выругался, когда она отстранилась, и подула на его влажную кожу.
— Отлично. Мы сыграем по-твоему.
Она погладила его по щеке ногтями.
— Мы всегда так делаем.
Затем она снова оказалась под ним, и он сбросил штаны и стянул с нее платье, закрыв свой рот одним из розовых сосков, пока снимал шелк с ее маленьких бедер. Ее кожа была такой же бледной, как у него — темной, и всегда смутно напоминала ему сливки. Он ласкал ее, как будто это было так, посасывая и кусая, и его рука скользнула между ее ног.
— Что скажет твой муж, когда узнает, что ты не добрая католическая девственница? — Он замурлыкал. — Я представляю, как он будет разочарован.
— Я что-нибудь придумаю, — выдохнула Анна. — Может быть... о... может быть, я скажу ему, что я...
— Мм, жаль, что ты не позволяешь мне научить тебя играть в шахматы, моя дорогая. — Его губы мимолетно вернулись к ее рту, прежде чем он вернул свое внимание к другой ее груди. — Ты такая хладнокровная, думаю, игра в шахматы была бы для тебя так же естественна, как дыхание.
— Ну, это ведь нехорошо? Потому что мне нравятся сложные задачи.
Его пальцы проникли глубже.
— О, но подумай о бесчисленных людях, которых ты уничтожила бы.
— Заманчиво.
— Подумай... обо всем, что я мог бы сделать с тобой на этой шахматной доске.
— Еще заманчивее.
— Заберу твоего короля с моей королевой, — его пальцы продолжали свое жестокое нападение, — Снова и снова. И, возможно... если ты будешь... очень хороша... мы попробуем поиграть только с фигурами.
— Очень заманчиво.
Боже, как только ей стало скучно, он напомнил ей, почему она позволила ему продолжать возвращаться. Его невероятное тело, его греховный рот, эти смеющиеся мавританские глаза, то, как он мог заставить ее кричать так громко, что она часто удивлялась, что ее голос не трескается, как натянутая резинка.
Анна закрыла глаза, выгнув спину, и вцепилась руками в его голову, накручивая мягкие пряди черных волос, чтобы удержать его на месте.
— Сильнее, Рагаццино.
Он сильно укусил ее, и его рука сменилась членом. Это было именно то, чего она хотела. Она радостно рассмеялась, как девчонка.
— Маленький мальчик? — спросил он, выгибая бровь.
— Докажи, что я ошибаюсь.
Он выдохнул и положил руки по обе стороны от ее головы.
— Если бы ты оказалась такой же плохой любовницей, как и лжецом, я бы уже был за дверью.
Она задохнулась, когда он частично проскользнул в нее одним плавным движением, которое заставило ее почувствовать себя маслом, а его — горячим ножом.
— Значит, ты признаешь, что я хороша, — заявила она, глядя на него сквозь ресницы с вызывающей застенчивостью.
— Я никогда этого не говорил. Ты принимаешь... а-а-а. — Она дернула бедрами, толкая его глубже внутрь.
Анна торжествующе улыбнулась ему. Улыбка исчезла, когда он сказал отрывисто, но, тем не менее, холодно:
— Я оставлю тебя вот так, наполовину кончившей, если ты не перестанешь ухмыляться.
А потом они оба замолчали, если не считать их стонов и вздохов удовольствия. Она обхватила его ногами за талию. Анне всегда нравилось наблюдать за его лицом во время соития, за тем, как его полные губы распухали от их яростных поцелуев, становившись еще более полными, когда они раскрыты от желания, его глаза были закрыты, густые ресницы размазаны по скулам, как черный уголь.