Мне захотелось пойти за ним, догнать, сказать доброе слово. Отыскав взглядом Борю, замечаю, что и он остановился, смотрит из-за кустов на Лукича. Увидев меня, он повернулся и скрылся за деревьями.
И все же он пошел за Лукичом. Следуя на некотором отдалении друг от друга, они дважды пересекли парк. Потом вышли на проспект и свернули на пустырь, где мальчишки гоняли мяч, а Боря был их добровольным судьей. На этот раз Боря не пошел через пустырь.
Он дождался, когда Лукич, пройдя мимо бревен, на которых обычно сидели зрители, обогнул футбольное поле и вышел между домами в сквер. Через проходной двор Боря подошел к скверу с противоположной стороны. Лукич сидел на скамейке, положив обе руки на трость и низко опустив голову. Я видела, что Боря подошел слишком близко.
Лукич поднял глаза и, казалось не видя ничего перед собой, долго смотрел в пространство. Неожиданно он оторвал руку от трости и поманил Борю пальцем. Он ничего не говорил, не поднимался со скамейки, а только манил его. И Боря пошел к нему.
Мне неловко было и дальше здесь оставаться, и я решила уйти. Но едва я высунулась из-за куста, как Федор Лукич окликнул меня:
— И ты, Нина, иди сюда. Не помешаешь. Чего ты, пугливый заяц, по кустам прячешься?
Пришлось мне выйти из своего убежища.
— Садись, — сказал Лукич, когда Боря приблизился. И, видя, что парень колеблется, добавил более решительно: — Садись, садись. Надо уважать старика. Ведь я с утра тебя ищу.
Боря присел на краешек скамейки. Лукич изучающе окинул его взглядом.
— Понимаю, что от вопросов ты устал. Но я спрошу тебя только об одном: почему не идешь домой?
Боря и робко и доверчиво посмотрел на учителя:
— Не могу, Федор Лукич. И мать жалко и сестренку. Что я им скажу?
— А отец?
— Отцу не до меня. У него свой интерес.
Очень, наверное, подмывало Лукича спросить, почему же так с отцом получается, но какая-то интуитивная сила удержала его от готового сорваться с губ вопроса. Не только меня, всех старшеклассников удивляла эта способность Лукича сдерживать себя. Годами вырабатывались у него правила взаимоотношений с учащимися, позволяющие учителю не быть слишком назойливым, но и не оставаться в полном неведении. И на этот раз Лукич остался верен своему обещанию: больше ничего не спрашивать. Они заговорили о постороннем.
— Ранняя сегодня весна, — сказал Лукич, беря в руку склонившуюся над скамейкой веточку тополя. — Вот и почки уже набухают. Еще неделя-две — и лопнут, зазеленеет наш сквер.
— Да, зазеленеет, — ответил Боря и не удержался, поделился новостью: — А на пустыре, что вы, сейчас проходили, с краешка у забора, я еще с утра приметил, верба цветет. Диковинно, правда: в городе среди камней верба цветет. Пчелы — откуда они-то тут берутся? — так и вьются вокруг нее, так и вьются. Я постоял, постоял, позавидовал им, пчелам, и пошел.
— Ты что же, за мной сейчас шел? — спросил Лукич.
— Ага, за вами. Я уже здесь, в сквере, дал промашку. Загляделся на вас: грустный вы такой сидели и задумались сильно. Я и не успел спрятаться.
Стайка воробьев пронеслась над нами, весело галдя и радуясь весне. Один воробушек задержался, присел на скамейку напротив, покрутил головкой, словно принюхиваясь. Покосился одним глазом на Лукича с Борей и слетел к поблескивавшей на солнце луже. И Боря и Лукич, словно на диковинку, засмотрелись на этого воробья. А он глянет пугливо на них, торопливо наклонит головку, схватит каплю воды и, подняв клюв вверх, глотает ее, смакует, словно чай с булкой пьет. Когда Боря сказал об этом учителю, я подумала, что это сравнение пришло ему на ум неожиданно, но оно вызвало воспоминание из недавнего детства. Боря поделился им.
— А я однажды, — тихо, чтобы не спугнуть птаху, начал он, — видел, как воробей чай с малиной пил.
— Да ну! — удивился Лукич.
— Правда, правда, — уверял Боря. — Давно это было. Когда еще отец добрым был. Отправились мы с ним по грибы. Рассвет едва пробивался. Роса на траве обильная выпала. Ходили мы, ходили, грибов не нашли. Присели в малиннике на пенек отдохнуть. Тихо кругом. Вдруг ветка одна колыхнулась. Отец меня за руку цап: не спугни, дескать. Смотрим, воробей уцепился лапками за веточку, качается. Потом глазом повел (большущий глаз, мне показался), увидел ягодку, клюнул ее. Нацелился на листик, по которому росинка катилась, клюв раскрыл, чуть-чуть до листка дотронулся, росинка и упала ему в рот. Он ее проглотил и опять ягодку клюнул. И снова клюв раскрывает, листик теребит, ждет, когда росинка ему в рот скатится. Мы потом с отцом долго смеялись, вспоминали, как воробьишка чай с малиной пил. Вот и этот, — кивнул Боря на воробья у лужи. — Смакует, словно из хрустального ключа пьет.
— Да нет, — вступился за птичку Лукич. — Он не дурак, воробей. В луже вода снеговая. Говорят, очень полезная.
— Говорят, — согласился Боря. — Я тоже об этом читал.
Воробей наклонился над лужей последний раз, проглотил еще каплю снеговой воды и, вспорхнув, улетел.
— А ведь и нам пора, — проводив воробья взглядом, сказал Лукич.
— Пора, — отозвался Боря.
— Пойдем-ка, брат, ко мне, — предложил Лукич. — Давно ты у меня не был. И Нина нам компанию составит. А?
— Мне все равно, — ответил Боря.
— Вот и хорошо. Чайку вскипятим, погреемся, — продолжал Лукич. — Полегчает. А хотите, в книгах у меня пороетесь. Много новых пришло: и по математике, и по литературоведению, и по физике. Не успеваю я с ними разбираться. Недавно вышла новая работа по физике частиц. Я ее только полистал. Могу уступить тебе очередь.
— Я с удовольствием, — с благодарностью отозвался Боря.
— А вообще-то, — поднимаясь, посетовал Лукич, — столько в мире интересного происходит, что порой ругаешь себя: не так живем, не на то, не на главное время тратим. И такое пролетает мимо… Спохватился, ан уже прозевал…
Мы зашагали по тропинке сквера, старательно обходя наполненные прозрачной водой лужи.
— Федор Лукич, — поднял глаза на учителя Боря, — я вот все удивляюсь, почему вы не стали ученым? Ну, физиком или математиком.
Лукич строго посмотрел на него, но ответил просто:
— Каждому, брат, свое. Да и время наше такое было. Не успевали учиться. А потом полюбил я вас, сорванцов. Оторваться не мог. Считал предательством.
— Вот и я так, — быстро подхватил эту фразу Боря. — Считаю предательством.
— Что считаешь? — не понял Лукич.
— Это я так, — поправился Боря. — Вообще о жизни, о смысле жизни.
Свернули в переулок и по узенькой лесенке поднялись на третий этаж старого дома. Федор Лукич жил один. Я однажды заходила к нему с ребятами и подивилась тому порядку, который поддерживался и на кухне, и в спальне, служившей одновременно и библиотекой. Стеллажи с книгами занимали не только все стены, но и небольшой простенок между окнами. Сейчас свободного места тоже не было, и я подумала, где же учитель размещает новые книги, которых за месяц ему поступает немало.
— Постепенно переселяюсь в коридор, — сказал Лукич, словно угадав мои мысли. — Стеллажи я делаю сам. Зато уж знаю, где какая книга лежит.
— Разрешите, Федор Лукич? — подошел Боря к полке. — Я вижу здесь много нового.
— Ройся, ройся, — улыбнулся Лукич, — а я пока займусь чаем.
Мы пили душистый свежий чай и говорили о жизни. О ее неисчерпаемых возможностях и о счастье быть полезным людям.
— Завидую я бортпроводнице Наде Кучеренко, — сказал Боря. — Как смело она вступила в схватку с бандитами, пытавшимися угнать самолет! И никаких сомнений. Все ясно с самого начала.
— Да, — согласился Лукич. — Жизнь у нее короткая, но яркая, как факел.
— Я так понимаю, — продолжал Боря. — У каждого человека — своя идея в жизни, свой луч света. У Нади все ясно. А у меня? Один раз решил доброе дело сделать, и то не вышло.
— Параллели рискованны, — заметил Лукич.
— А я без параллелей. Пусть не Надя Кучеренко, пусть кто-нибудь другой. Вот я читал: шофер не камень подложил — камня не было, а сам лег под колесо, чтобы машина с пассажирами не сползла в овраг. «Что сделаю я для людей?» Данко. Помните?
Боря подул в стакан, отхлебнул глоток чаю, заговорил, кажется, совсем о другом:
— Теперь меня все клеймить будут. А за что?
— Я сам не нахожу твоему поступку объяснения, — сказал Федор Лукич. — Но, думаю, что намного облегчил бы ты свое положение, если б рассказал всю правду.
— Ни за что! — крикнул Боря. И тут же повторил, снизив голос до шепота: — Ни за что! Пусть меня режут, пытают, судят! Ни за что! Только один человек может меня заставить, нет, не заставить, это не то слово… Ну, в общем, если б я знал, что мои слова ему не повредят, я бы сказал. Но он молчит.
(Ой как мне хотелось узнать, кто этот человек!)
— Я так и думал, — кивнул Лукич. — Ты правильно сказал о луче света.
Боря отодвинул стакан, поднялся, подошел к окну.
— Мы все правильно говорим, — слишком серьезно произнес он. — Нас этому учат с детства. А вот живем… живем правильно далеко не все. Я иногда думаю, мучительно думаю, что кое-кому вообще не следовало бы жить.
— Ты очень резок, — заметил Лукич, подходя и становясь за его спиной.
— Ничуть! Вот у нас во дворе живет один гражданин, нигде не работает. Иногда у мебельного магазина. Кому что поднести. Там рубль, тут полтинник. А больше по другой части промышляет. Паразит. А ребята к нему льнут. Он их не одергивает, все разрешает. Зовут они его запросто Ваней. Вроде свой человек. Одно время он нашего Оськина обхаживал. Уж чем только он его не заманивал! Хотел в подручного превратить. Поломалось дело. Не дали. Так это с одним. А сколько ребят во дворе без всякого толку шляются! Гляди, этот Ваня кого и подберет. Чего от такого ждать?
Он отошел от окна, опять сел на свое место у стола.
— Э, не терплю я равнодушных! Ну почему, почему никто не вмешивается?! Ведь все видят этого Ваню. Видят, как он пьяный заманивает к себе мальчишек. А только каждый своего бережет: «Смотри, к Ване не ходи». Вот и все. Почему так?