Глава 17

— Ваше превосходительство! Военный врач, надворный советник Валериан Витольдович Довнар-Подляский. Представляюсь по случаю назначения меня начальником медицинского батальона вверенной вам дивизии!

– Приветствую вас, господин надворный советник! — кивнул Беркалов. – Снимайте шинель и проходите к столу. Поговорим.

Посетитель подчинился. Когда он, сняв шинель и фуражку, повернулся к столу, генерал едва не присвистнул от удивления. Китель врача украшали два ордена. И один из них, как разглядел Беркалов, был Георгием четвертой степени.

— За что? – спросил генерал, указав на Георгия, когда гость устроился за столом.

– Отбил нападение немцев на лазарет.

– Сколько их было?

— Эскадрон драгун.

— А вас?

– Я и пятеро раненых.

— И вы справились?!

-- Если быть точным, отбили одну атаку. Положили полтора десятка драгун, потеряв при этом троих своих. Потом подоспели казаки.

– Где учились воевать?

– В окопах. Начинал вольноопределяющимся Могилевского полка седьмой дивизии.

– У Александра Семеновича?

– Так точно.

– Странная у вас биография. Почему сразу не врачом?

– Документов не было. Учился в Германии и бежал, когда началась война. Спешил, чтобы не интернировали, поэтому не успел захватить. В окопах заболел аппендицитом. После операции в лазарете разговорился с начальником госпиталя. Тот проэкзаменовал меня и нашел мои знания достаточными. Похлопотал о звании зауряд-врача.

– Врачей не хватает, – согласился Беркалов. – А Владимир за что?

– Сохранил жизнь командующему фронтом. Его доставили к нам с тяжелым ранением в грудь. Начальник лазарета оперировать не мог: при нападении немцев пуля пробила ему руку. Пришлось мне. Операция прошла успешно.

– Погодите! – сказал генерал. – Так это вы оперировали Брусилова?

– Так точно, ваше превосходительство!

– Давайте без чинов, Валериан Витольдович. Вы хоть не офицер, но доктор боевой. Таким, как вы, мы всегда рады. Меня зовут Евгений Александрович. Слыхал я про историю с Брусиловым. К нам каким ветром? После спасения командующего вас должны были милостями осыпать.

– Так и осыпали. Но я повел себя неправильно. Нужно было лизнуть, а я гавкнул.

Беркалов расхохотался.

– Рассмешили, Валериан Витольдович, – сказал, вытерев выступившие от смеха слезы. – Надо будут запомнить. Как вы сказали? Следовало лизнуть, а я гавкнул? Сразу видно фронтовика. Мы тут не расшаркиваемся, говорим, как есть. А теперь объясните мне, что такое медицинский батальон? И чем вас лазарет не устраивает?

– Разрешите вопрос, Евгений Александрович?

Беркалов кивнул.

– Сколько потеряла дивизия ранеными за последние полгода?

– Точную цифру не назову, но более тысячи человек.

– Где эти люди?

– Увезли в тыл.

– Обратно вернулись?

– Нет. Прислали пополнение на замену.

– Новобранцев или опытных солдат?

– Главным образом новобранцев. Их еще учить и учить, – вздохнул генерал.

– А теперь представьте, что большинство ваших раненых остаются здесь. Подлечились и вернулись в окопы. Опытные, обстрелянные бойцы, которых не нужно учить и натаскивать.

Генерал с интересом посмотрел на врача.

– Замена лазарета медсанбатом, это не смена вывески, а другая система организации медицинской службы. Легкораненые будут оставаться на месте. Тяжелых прооперируем и отправим в тыл, где их будут основательно лечить. Легкие через неделю-другую, максимум три, вернутся в строй.

– А справитесь? Раненых много. Начальник лазарета жаловался, что зашивается.

– Нам добавят врачей, мне это обещали. Несложный уход за ранеными и хозяйственные работы будут исполнять команды выздоравливающих. Нечего им прохлаждаться.

– Разумно, – согласился Беркалов. – Кто это все придумал?

– Я.

– И вас за это на фронт?

– По заведенному порядку инициатива имеет инициатора.

Генерал снова расхохотался.

– Веселый вы человек, Валериан Витольдович! Люблю таких. Что ж, принимайте дела. Начальник лазарета сдаст их с удовольствием. Давно просится в тыл. Встретьтесь и поговорите с полковыми батюшками: они заведуют перевязочными пунктами в полках. Надеюсь, найдете общий язык. Вы православный?

– Католик.

– Не страшно. У нас тут даже мусульмане с иудеями имеются. Некоторые даже причащаться ходят.

– И их допускают?

– Почему бы и нет: кровь льем одинаково[1]. Все – души Божьи. Удачи, Валериан Витольдович! Держите меня в курсе событий. Будет нужда, обращайтесь!

– Благодарю, ваше превосходительство!

***

После разговора с начальником[2] дивизии меня на телеге отвезли в лазарет. Там я понял скепсис генерала. Лазарет размещался в землянках, которые вырыли на поляне в лесу. Длинные, выстроившиеся рядами, предназначались для раненых. Они большей частью пустовали, почему, я понял потом. Заглянул. Нары, сколоченные из бревен и грубо оструганных досок, такой же самодельный стол в центре, печка из железной бочки у дальней стены. Освещение керосиновыми лампами, от которых в воздухе стоит гарь. В землянке размещалась и операционная. Эта имела над землей несколько венцов из бревен с прорезанными в них маленькими окошками. Света недостаточно, поэтому и здесь применяли лампы. В землянках жил и медицинский персонал.

Причина такого расположения оказалась простой. Вследствие ожесточенных боев, когда позиции переходили из рук в руки, целых зданий в тылу дивизии не осталось. Кирпичные разбили снарядами, деревянные сгорели. Генерал – и тот жил в блиндаже, где меня и принял. Ладно, землянки. Еще хуже обстояли дела с помощью раненым. Четыре врача, среди которых ни одного хирурга! Всей заботы – перевязать или наспех зашить рану, после чего побыстрей отправить раненого в тыл. А поскольку вывозят ночью – днем немцы обстреливают дорогу, то многие до эвакуации не доживают, о чем свидетельствовало обширное кладбище за лазаретом. И это притом, что не всех раненых отправляют в лазарет. С отдаленных позиций их везут к железнодорожным станциям, а оттуда – в глубокий тыл.

– Так не годится, господа! – сказал я, собрав медицинский персонал, после того, как мне все показали и рассказали. – С этого дня все кардинально меняется. Раненых будем оперировать на месте. Легких оставлять для долечивания, тяжелых – отправлять в тыловые госпитали.

– А кто будет оперировать? – спросил немолодой зауряд-врач с аккуратной бородкой, который представился Николаем Семеновичем Загоруйко. – Мы этого не умеем.

– Я хирург. Еще двое прибудут на днях. Остальных будем учить.

– Не поздно? – засомневался Загоруйко. – Я, знаете ли, акушер.

– Кесарево сечение делать приходилось?

– Иногда.

– Значит, ланцет в руках держать умеете.

– Одно дело родовспоможение, другое – проникающее ранение грудной клетки.

– Торакальными займусь я, как и абдоминальными. А вот почистить рану в мягких тканях, провести ампутацию по силам любому.

Врачи недовольно загудели. Я поднял руку, шум утих.

– В лазарете, где я служил, это с успехом делал дантист. Не беспокойтесь, я покажу и научу. На первых порах буду стоять рядом и подсказывать. Знаете поговорку: «Глаза боятся, а руки делают»? Понимаю ваши опасения: по неопытности можно навредить. Но куда хуже отправлять солдат в тыл с необработанными ранами. Нагноения и гангрена убьют их с большей вероятностью, чем наши ошибки, хотя мы постараемся их не допустить.

– У нас и инструмента-то в должном количестве нет, – сказал молодой зауряд-врач, который назвался Иваном Александровичем Красновым, бывшим ординатором уездной больницы. – Сколько просили – не присылают. Говорят: зачем вам? Все равно не оперируете.

– Я кое-что привез. Посмотрим?

Предложение понравилось. Какой врач откажется посмотреть новое оборудование, пусть даже это хирургический инструмент? В Минске меня снабдили хорошо – Загряжский с Бурденко постарались. Если б не приданный в сопровождение солдат, хрен бы я все это дотащил. Инструменты разложили на столе, и доктора некоторое время их зачарованно перебирали. Понимаю их чувства. Инструментарий лазарета производил жалкое впечатление.

– Сегодня же и опробуем! – сказал, когда все насмотрелись. – Раненые имеются?

– Днем привезли, – сообщил Иван Александрович. – С рассветом германец по окопам из пушек стрелял. На местах их перевязали. Мы сменили повязки и подготовили к отправке.