— Глупости! Когда?
— Господа, мы в гостях, сдержите свою нервность, перестаньте ссориться.
Сережа-юнкер раскрывает дверь квартиры полковника Катина и пропускает дам.
Все должно было бы происходить так, как думает, находясь в бронепоезде, Незеласов, — так, да не так.
Прихожая пуста. Надежда Львовна замечает Варе с неудовольствием:
— Мы оказались первыми?
— Вы, Надежда Львовна, вечно торопитесь.
— Ах, оставьте, Варя! Вы вот не забудьте спросить…
— Знаю, знаю.
— Не о Вершинине, голубушка. Вершинин меня совершенно не интересует, а придут ли за нами американские корабли.
Боже мой, как глупа, однако, эта старуха! Беззастенчиво, словно у себя дома, она громко говорит:
— Саша, наверное, накопил у себя в бронепоезде достаточно валюты. Он, может быть, продал пожалованные ему земли. Нам надоела война, мы желаем отдохнуть в Америке!
— Надежда Львовна, тсс…
— А что — «тсс»? Все хотят в Америку — только одни тихо, а другие вслух. Что, думаете, полковник Катин не хочет в Америку? Вы спросите-ка!
Через кабинет из спальни навстречу гостям идет полковник Катин. Расставлены столы с закусками, стоит у дивана стол для преферанса, Варя берет книжку, садится на диван… Все так, да не так.
У коменданта встревоженное и растерянное лицо. Он вдруг поворачивает назад.
Скрипит дверь спальни. Оттуда выходит врач Сотин. На вопросительный взгляд коменданта врач пожимает плечами, кланяется дамам и уходит. Комендант, забыв поздороваться с дамами, догоняет врача. На новый вопросительный взгляд врач отвечает тихо:
— К сожалению, у вашей дочери тиф.
— Верочка-а?!
Комендант возвращается к гостям, смотрит на них невидящим взглядом. Гости понимают, что в доме неладно, и Надежда Львовна говорит первые попавшиеся слова:
— А ведь в городе многие опять укладываются, утверждая, что за нами идут американские пароходы.
Комендант бормочет:
— Простите, это так внезапно… У моей дочери, кажется, тиф.
Ночь, грязь на дорогах действительно непролазная, по пояс. Увязали в этой грязи кони, люди, орудия, лопались постромки, ломались железные оси, колеса.
— И все-таки надбавь, товарищи!
— Подай орудия к Мукленке!
— Снаряды уже там приготовлены, вас ждем, товарищи!
— Меняй лошадей, у этих сил нету, надорвались.
— Бичей сюда, бичом коренника!
— Не видите, ослаб.
— Меняй, говорю, лошадей!
— Торопись, товарищи, торопись! Вдруг да Незеласов подкрепление получит!
— Орудие, главное, торопи!
— Пять верст только до Мукленки осталось!
— Да эти пять будто пять тысяч!
— А ты, Ермил, наддай!
— Наддали, Васька, да завязли. Как там Никита Егорыч?
— Здоров. Он вас торопит.
— Эй-эй, наддай, мужики!
— Плечом наддай, плечом!
— Бревнышки под колеса, бревнышки!
— Все тонет, Васька, в грязи!
— Мужиков, что ли, прислать на помощь?
— И мужиков и коней много, а вот грязь непроходима.
— Тонем, Васька!
— Тащи, мужики, орудия! Поспешай!
— Поспешаем, да непролазно.
— Владычица! Лабезникову ногу придавило!
— Бра-атцы-ы!..
— Владычица, за что же?!
Бронепоезд, ожидая союзников, отстреливался.
— Пали, пали, — пересохшими губами выкрикивал Вершинин, — обождь, и мы тебя подпалим: вон его сколько, мужика-то, прибывает.
Мужики прибывали и прибывали. Они оставляли в лесу телеги с женами и по тропам выходили с ружьями на плечах на опушку. Отсюда ползли к насыпи и окапывались.
Бабы, причитая, встречали раненых и увозили их домой. Раненые, которые посильнее, ругали баб звонко, а тяжелораненые подпрыгивали на корнях, молча раскрывали воздуху и опавшему листу свои раны. Листы присыхали к крови выпачканных телег.
Рябая маленькая старуха с ковшом святой воды ходила по опушке и с уголька обрызгивала идущих. Они сворачивали к ней.
Вершинин на телеге за будкой стрелочника слушал донесения, которые читал ему секретарь штаба.
Васька Окорок шепнул боязливо:
— Страшно, Никита Егорыч?
— Чего? — хрипло спросил Вершинин.
— Народу-то темень! А в город опоздаем.
— Тебе что. Отвечать всем миром будем!
Васька после смерти китайца ходил съежившись и глядел всем в лицо с вялой, виноватой улыбочкой.
— Тихо идут-то, Никита Егорыч. У меня внутри неладно.
— А ты молчи — и пройдет! Кою ночь не спим, а ты, Васька, рыжий, а рыжая-то жизнь, парень, с перьями, веселая.
Васька тихо вздохнул.
— В какой-то стране, бают, рыжих в солдаты не берут. А я царю-то почесь семь лет служил: четыре года на действительной да три на германской.
— Хорошо, мост-то не подняли… — сказал Вершинин.
— Чего? — спросил Васька.
— Как бы повели на город бронепоезд-то?
Васька уткнул курчавую голову в плечи и поднял воротник.
— Жалко мне китайца-то! А думаю, в рай он уйдет — за крестьянскую веру пострадал.
— А дурак ты, Васька.
— Чего?
— В бога веруешь.
— А ты нет?
— Никаких!..
— А впрочем, дело твое, Никита Егорыч. Ноне свобода. Только мне без веры нельзя — у меня вся семья из веку кержацкая, раскольной веры.
— Вери-ители!..
— Пусти ты меня, Никита Егорыч, — постреляю хоть!
— Нельзя. Раз ты штаб, значит, и сиди в штабной квартире.
— Снаряд, слышь!
Задребезжало и с мягким звоном упало стекло.
Вершинин вдруг озлился и стукнул секретаря.
— Сиди! А ночь как придет — пушшай костер палят. А не то слезет с поезда-то Незеласов и в лес удерет. А я поеду ближе к бронепоезду.
Вершинин погнал лошадь вдоль линии железной дороги, к бронепоезду.
— Не уйдешь!
Лохматая, как собака, лошаденка трясла большим, как бочка, животом. Телега подпрыгивала. Вершинин встал на ноги, натянул вожжи:
— Ну-у!..
Лошаденка напрягла ноги, закрутила хвостом и понесла.
Он хлестнул лошадь по потной спине.
Васька закричал с порога будки:
— Гони! Весь штаб делает смотр войскам! А на полковника етова с поездом его плевать. Гони, Егорыч!.. Пошел!
Телега бежала мимо окопавшихся мужиков. Мужики подымались на колени и молча провожали глазами стоящего на телеге, потом клали винтовки на руки и ждали.
Васька зажмурился.
— Высоко берет — вишь, не хватат. Они там, должно, очумели, ни черта не видят!
Вершинин — огромный, брови рвались по мокрому лицу.
— Не выдавай, товарищи!
— Крой! — орал Васька.
Телега дребезжала, о колеса билась лагушка[8], из-под сиденья валилось на землю выбрасываемое толчками сено. Мужики в кустарниках не по-солдатски отвечали:
— Ничего!..
— А дуй, паря, пропадать так пропадать!
— Доберемся!
Среди огней молчаливых костров в темноте стремительно, с грохотом рвались снаряды.
А волосатый человек на телеге приказывал. Мужики подтаскивали бревна на насыпь и, медленно подталкивая их впереди себя, ползли. Бронепоезд бил в упор.
Бревна были как трупы, и трупы как бревна — хрустели ветки и руки, и молодое и здоровое тело было у деревьев и людей.
— Не уйдешь!
— Только бы орудия успеть…
— Успеют!
Небо было темное и тяжелое, выкованное из чугуна, и ревело сверху гулким паровозным ревом.
Мужики крестились, заряжали винтовки и подталкивали бревна. Пахло от бревен смолой, а от мужиков потом.
Васька, изгибаясь возле будки, хохотал:
— Не пьешь, стерва! Мы, брат, до тебя доберемся. Не ускочишь. Задарма мы тебе китайца отдали?
— Завтра у них вода выдет! Возьмем! Это обязательно.
Вершинин сказал:
— Надо в город-то на подмогу идти.
Как спелые плоды от ветра, падали люди и целовали смертельным последним поцелуем землю.
Руки уже не упирались, а мягко падало все тело и не ушибалось больше — земля жалела. Сначала падали десятки. Тихо плакали за опушкою, на просеке бабы. Потом сотни — и выше и выше подымался вой. Носить их стало некому, и трупы мешали подтаскивать бревна.
Мужики все лезли и лезли.
Броневик продолжал жевать, не уставая.
Тогда-то, далеко еще до крика Вершинина: «Пашел!.. То-ва-ри-щи!..» — мужики повели атаку.
— Сейчас бы нам орудию…
— Хоть одну!
— А пока попробуем без орудий!
— Потому — надо к сроку! — кричал Васька. — Верно, Никита Егорыч? Как обещано, так, значит, надо выполнять.
— Надо, Вася, надо!
Падали, отрываясь от стальных стенок, кусочки свинца и меди в тела, рвали грудь, пробивая насквозь, застегивая ее навсегда со смертью в одну петлю.
Мужики ревели:
— О-а-а-а-о!!
Травы ползли по груди, животу. О сучья кустарников цеплялись лица, путались и рвались бороды; из их потного, мокрого волоса лезли наружу губы: