За время поучения Федор только преданно моргал длинными ресницами, переминался с ноги на ногу и поддакивал.
— Ну, а теперь можешь отправляться к своему дружку!
Федя скатился с первобоярского крыльца чуть не кубарем, ненавидя своего нового хозяина и не меньше — самого себя за пережитое унижение. Рдея от бессильного гнева, перекатывая желваками на скулах, примчался домой и тотчас же рассказал о только что состоявшейся встрече.
Семен Воронцов, низенькое невзрачное существо с конопатым носом, до сих пор удивлявшийся тому, как он мог породить такого красавца, пожевал бледными губами и хитро ухмыльнулся, — только эту хитрость ему и удалось передать в наследство младшему сыну.
— И чего ты пары пускаешь?! Радоваться должон, тебе государственное задание дали: учить великого князя мужскому делу. Ты и учи, тебе не впервой. А от государя за учение плату потребуй, чтоб он вместо Третьякова меня на казну поставил. Третьяков уже на ладан дышит, самое время его сменить, и бояре обрадуются: пока венценосец развлекается, им, сердечным, легче будет мошну набивать. Вот это и будет наше «баш на баш» Андрею Михалычу Шуйскому, а ему нечего будет нам возразить, пусть-ка поищет тебе замену — днем с огнем не найдет другого такого удальца!
И Семен Воронцов любовно погладил сына по плечу.
Вдвоем они разработали план, как подвести «младенца» (так они за глаза называли государя), к мысли о необходимости замены Третьякова им, Воронцовым. И Федя, гордый доверием отца, приступил к делу уже на следующий день.
С утра вместо надоевших игр в войну он предложил Ване прокатиться по городу — других посмотреть и себя показать.
Ваня на красивейшем, сером в яблоках, жеребце скакал, разряженный в пух и прах, по узким улочкам Китай-города в окружении таких же, как он сам, голоусых вершников. Он не знал, что и конь, и богатая сбруя, и роскошные одежды, — все выдано по прямому указанию ненавистного Андрея Шуйского, а когда увидел деланно-удивленное лицо боярина на Соборной площади, почувствовал себя по-настоящему счастливым: пусть знает враг, что рядом с ним уже не мальчик, и теперь они будут на равных!
Видя несущуюся навстречу кавалькаду разодетых юнцов, у которых еще молоко на губах не обсохло, миряне вынуждены были жаться к стенам домов, чтобы не попасть под копыта застоявшихся на конюшнях рысаков. Женщины, визжа и подхватывая юбки, убегали, показывая голые ноги. Какой-то хромой, не успев убраться с дороги, отлетел к обочине да так и остался лежать недвижно, обагрив кровью деревянные брусья мостовой. Ваня хотел было остановиться, но насмешливый огонек в глазах любимца Феди заставил его пришпорить коня. Гиканье сверстников, топот копыт, ветер, бьющий в лицо, опьяняли Ваню. Он беспричинно хохотал, восторженно глядя на Федю.
На паперти какой-то небольшой церквушки они вдвоем спешились и вошли в прохладные сени. Изможденная, но миловидная молодая нищенка протянула им руку, Федор подал ей монету, но тут же запустил одну руку ей под юбку, а другую — за пазуху. Нищенка, взвизгнув, отпрянула, а Федя как ни в чем не бывало подмигнул Ване и в приделе жарко шепнул на ухо:
— Я тебе скоро в беседку монашку приведу — попробуешь! Тебе пора уже, это самая большая сладость в жизни… Да ладно, не красней! Говорю — пора! Когда научу — потом сам не оторвешься!
Ване было нехорошо от стыда и какого-то незнакомого чувства томления, но он старался не показывать его. Когда, зардевшись, выскочил из церкви, нищенки уже и след простыл. Он заметил, что некоторые ребята из свиты косятся на его пылающие щеки и сказал, что в церкви невыносимая духота. Потом, возглавив кавалькаду, поскакал во дворец и ушел один в детскую.
Пообедав, решил до вечера не выходить и не встречаться с Федором, но любопытство и желание поговорить с любимчиком пересилили, и он вышел в сад, где уже дежурил Воронцов-младший. А тот даже не упомянул о происшествии в церкви, а завел разговор о Шуйских, о том, как князь Андрей пригласил его в свои хоромы, угощал вином и задушевно беседовал.
— Ты знаешь, он просил меня отказать тебе в дружбе и звал к себе в соглядатаи! — вдохновенно врал Федя. — Может, думаешь, я заробел, согласился?! Да ни за какие пряники! Я ценю и никому не продам нашу дружбу! Я даже романею[47] пить из его кубка отказался! Потому что кубок этот, да и вся его золотая и серебряная посуда — твои собственные! Те самые, что тебе отец с матерью в наследство оставили!
— Но они их в мою же казну брали! — возразил Ваня.
— А ты и поверил? — удивился Федя, глядя в круглеющие от негодования Ванины глаза. — Так об этом вся Москва наслышана! Они на твоих ковшах, братинах, сулеях и чарках царскую печать уничтожили, а вместо нее свое клеймо поставили, будто их предками завещано! А худороднее Шуйских до кончины твоей матушки никого на Руси не знали! У них и клочка земли-то не было, вот они и пошли в услужение к московским великим князьям, а на деле-то всегда их ненавидели всей душой! Покойный Иван Васильич — смех сказать — и зимой и летом в одной и той же выцветшей шубейке ходил — мухояр[48] зелен, подбитый вылезшей куницей. Смотреть на него и то было срамно!
Ваня помнил эту шубейку Ивана Шуйского, в которой он заседал в Думе, когда была еще жива великая княгиня Елена, и не мог ничего возразить, подавленный Фединой речью.
— Да они и сейчас тебя обкрадывают! Тебе крохи достаются, зато их сундуки набиты. Третьяков у них под пятой. Что Шуйские скажут, то он и делает! Вот бы тебе на место ихнего казначея моего батьку посадить! Уж он бы не позволил никому тебя обсчитывать! Не гляди, что старый. Ох, и зажили бы мы тогда с тобой, государь!
— Разве они позволят?.. — робко возразил Ваня. — Всю власть себе забрали, как первые опекуны!
— Да долго ли им еще властвовать?! Тебе уже без малого тринадцать, два года пролетят незаметно, и опекунству конец! Ты и сейчас уже взрослый парень — ростом выше меня вымахал! Чего ты боишься, государь? Прикрикни на них, а то пригрози народ позвать! Дескать, сейчас выйду на лобное место, на Пожар, и кликну: «Люди добрые, спасайте вашего государя от его гонителей!» И все как один встанут за тебя. А я — первый!
Ваня смотрел на Федора завороженно, но в душе рос страх, опутавший его с детства: как это у него все запросто?.. Ведь коли не удастся — в бараний рог скрутят!
Однако зерно было брошено на добрую почву: ненависть к Шуйским и жажда освободиться от прочной опекунской паутины день ото дня делали свое дело. Федя больше не повторял своего предложения, но Ваня не мог забыть его, да оно совпадало и с его собственными мечтами.