ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
После пополнения и перегруппировки войска продолжали стремительное наступление, и для капитана Крутова не оставалось секретом, что дивизия, с которой он действовал, повернула на Вильнюс. Он никогда не видел этого города и в самом его названии ощущал как бы частицу застывшей истории. С Вильнюсом в его сознании связывалось вторжение Наполеона в Россию, он невольно проводил параллель между теми далекими событиями и нынешними.
Со своей ротой он следовал по хорошему, гладкому шоссе и с наслаждением вслушивался в звенящий шорох покрышек. На первом же привале он покинул кабину, залез в кузов. На развилке показался старый, довоенный указатель — погнутая, прошитая пулями табличка с литовский словом «Вильнюс». Это запыленное, выведенное непривычным латинским шрифтом слово вызвало в душе Евгения новые чувства, перед ним как бы открывалась иная страна — невиданная, таинственная Европа. Перед машиной стлалось выложенное полированным камнем полотно, это однообразие укачивало, клонило в сон. Автомобиль саперам достался потрепанный — видавшая виды трехтонка. Машина крутила колесами исправно, хотя изрядно тарахтела, угрожая рассыпаться на куски; впрочем, это никогда не смущало и не мешало наслаждаться ездой. Проносились назад, на восток, хутора, купы деревьев, придорожные кусты и валуны, перед глазами мелькали то харчевня с незатейливой вывеской, то бетонный колодец, то, подстриженная и причесанная усадьба с черепичной крышей и мощенным камнем подъездом. Здесь, на большой дороге, с особой силой чувствовалась стремительность наступления. Это пьянило без вина, кружило голову. Саперики вдруг начинали хохотать и нести черт знает что!
— Выпусти зверя, — не выдержал Наумов.
Янкин посмотрел на сержанта, но ничего не ответил, и тот понял, что слова его не коснулись сознания старого сапера. Да и никто, похоже, не слышал его слов, а если и слышал, то не одобрил. Наумов повернул голову, в ушах его засвистело, и он, казалось, перестал думать о злополучном лисенке. Пусть почудит Янкин, бог с ним… Тем более у них пропала без вести Пулька — умный и верный пес, приносивший саперам немало отрады. Наумов тайком (так он полагал) прикармливал собаку и теперь с ревностью наблюдал, как ее место занял рыжий ворюга со смышлеными диковатыми глазами. «Э-хе-хе… — сокрушенно вздохнул сержант. — На войне чего не случается, вот уж тявкает и хвостом юлит, прохиндей… Жрать он хочет, что ли?..» С этой мыслью Наумов сердито расшнуровал вещмешок, извлек кусок недоеденного хлеба. Лисенок доверчиво понюхал хлеб, уставил проницательные зрачки на человека, лениво фыркнул и отвернулся.
— Скажите пожалуйста! — возмутился сержант.
— Да он банку тушенки уплел, — произнес Янкин. — За двоих…
— А ты мне доложил — не хватило нам с тобой…
— Отдам…
— На хрена попу гармонь такая… Выкинь свою пушнину за борт!
Янкин обиженно прикрыл зверька полой и сунул куда-то под мышку. Он знал, горячий Наумов остынет, все образуется.
— Отдам тушенку, — как можно спокойнее и убедительнее повторил он.
— Еще почнешь для него гусей щупать по хуторам!
— Ну да, гусей!
— А чего? Из родительских чувств. Вот картина! Старый саперик чапает за гусем…
— Ну-у, понес сержант!
В машине посмеивались. Угроза зверьку миновала, и все рады были послушать дорожный брех.
— Сцапаешь на хуторе гуся — и в мародеры зачислят… — ехидничал Наумов. — Все твои боевые заслуги коню под хвост… Жаль мне тебя, Янкин! Я поручался за тебя перед товарищем капитаном, когда сочиняли реляции.
— Ну, хватит! — решительно сказал Янкин. Он так прижал лисенка, что тот пискнул.
— Шкуру бы спустить с поганца…
Евгений посмеивался, а Янкин недобро косился на сержанта и допытывался:
— Это кто же поганец?
— Не притворяйся, — сказал Наумов. — Все ты понимаешь: и кто поганец, и прочее… Морить голодом сержанта! Ты устав забыл? Кто позволил подрывать мощь нашей армии? Товарищ капитан, прошу оградить…
Евгений сквозь хохот заверил Наумова, что наведет порядок в продовольственном вопросе.
А тем временем трехтонка продолжала свой бег. Вдали постреливали, но отзвуки войны не задевали сидевших в кузове саперов, война для них проходила в эти минуты стороной, она вроде бы сама по себе, а они — тоже сами по себе.
Скоро замелькали пригороды. Евгений назначил привал, достал карту, а саперы тем временем с удовольствием размяли ноги. По мощенке они ходили осторожно, не наступая на раскиданные тут и там вещи и не понимая, откуда они на мостовой, все эти пуфики, кофемолки, битые зеркала, тазы и детские лошадки. Лишь увидев скинутую на обочину тачку и брошенный у клумбы ручной возок, догадались, что поначалу немцы пугнули беженцев с воздуха, а затем прокатились по вещам — броневички или танки расчищали себе дорогу в фатерланд.
Побродив среди сиротского, наполовину порченного добра, саперы стали стекаться к машине, и тут-то Наумов высмотрел в траве небольшой мяч. На мяче красным по синему был намалеван вытянувшийся за мышью кот. Сержант пнул мяч, и зверьки побежали. Бойцы следили за мячом, пока он катился по цементной панели под откос, прибавляя в скорости, потом ткнулся в детский тюфячок. Наумов кинулся за мячом, отпасовал к машине. Евгений тоже ввязался в игру… и первым же ударом высадил окно.
— Бейте, товарищ капитан!.. — азартно кричал Наумов.
Евгений понимал, что сержант приглашал его не стекла бить, но играть ему расхотелось.
Пока водитель заправлял машину, Евгений с бойцами прошел по безлюдной улице. Не только окраина литовского местечка задета войной — и центр пострадал. На небольшой площади стоял побитый снарядами островерхий костел, его стены зияли пробоинами. Евгений спотыкался среди обломков, удивленно разглядывал чудом сохранившиеся в стрельчатых окнах цветные, до половины забранные коваными решетками витражи. От замшелых гранитных глыб в фундаменте, от бурых кирпичных стен и массивных, поеденных ржавчиной узорных решеток веяло рыцарской стариной. И хотя Евгений сызмальства воспитывался в безбожии, было тоскливо видеть невесть зачем порушенный храм, этот отзвук прошлого…
— А ведь когда-то придется восстанавливать… — высказал он вслух совсем, казалось бы, нелепую мысль.
— Да кому это нужно, товарищ капитан? — возразил Наумов. — Опиум для народа!
— Древний памятник! — в свою очередь возразил Янкин. — Жалко. Такие еще крепкие стены.
— Ну да, крепкие! — фыркнул Наумов. — Приспособят под картоху. В нашей церкви потребсоюз держал тарные бочки да мыльные ящики.
— А конюшню не сделали? — возмутился Янкин.
— Чего не было, того не было… — спокойно и насмешливо, видя горячность Янкина, ответил Наумов. — Не хватило средств на загородки.
По дороге бесконечно шли войска: сплошным потоком тянулась мотопехота, громыхали тягачи с пушками, покачивались танки, дымили грузовики с боеприпасами, и опять пехота, пехота… Но Евгений никак не мог отвязаться от этого солдатского спора. Опиум-то опиум, но стены все-таки не виноваты… С этой, какой-то развинченной мыслью он и свернул к стоящему за оградой флигельку. Наружная дверь пристройки была настежь. Он вошел. Жилище ксендза оказалось брошенным, раскиданные подушки, утварь, беспорядок и пыль на всем говорили, что хозяин бежал не сегодня…
Возле костела уже толпилось человек двадцать местных жителей. И стоило Евгению выйти из флигелька, все устремились к нему.
— Господин офицер… — сказал чопорный старик, снимая с головы цилиндр. Этот цилиндр, сухонькая чистая фигура старика и кучка взволнованных сдержанно-молчаливых богомолок произвели на Евгения странное впечатление. Он подумал: хоронить собрались и пришли просить разрешения. Однако недоумение рассеялось, когда старик сообщил: — В костеле подложили мину…
— Кто? — вскинулся Евгений.
Старик молча повел цилиндром на запад, вслед уходящим звукам боя; его палка подрагивала, казалось, старик щупал ею землю, искал надежное место и никак не находил. Евгений протянул руку, тронул старика за плечо, палка его перестала скакать.
Мины в церкви… Всякое видывал Евгений: и разрушенные колокольни, и целиком сожженные храмы, — война… Но чтобы специально закладывать взрывчатку в дом божий, этого он не понимал. Вероятно, во всем его облике отразилась растерянность, потому что женщины вдруг нарушили молчание. Они взволнованно лопотали по-своему, похоже, заботились не столько о боге, сколько высказывали сочувствие Евгению, его многотрудным земным делам, и чудилось, просили извинить их за неуместное беспокойство. Нужно было что-то решать.