Помимо меня это заморское лакомство оценила по достоинству только Ефросинья Ивановна, остальным нашим родственникам ананас показался кислющим, а Евдокия Матвеевна и вовсе отдала мне свою порцию, поскольку давно наелась подобной экзотики у себя дома и теперь видеть её не может. Зато, на глазах у изумлённого меня, она, как ни в чём не бывало, намазала кусок сладкого пряника чёрной икрой и с наслаждением отправила эту жуть себе в рот. В любое другое время я мог бы списать это на протест и эпатажность, но, зная о довольно странных предпочтениях женщин во время ожидания ребёнка, я просто закрыл на это глаза. А сам вспомнил, как сестра Оля, приехав к нам с очередным «снусмумриком» под сердцем, жаловалась маме на невыносимое желание съесть сигарету.
После праздничного застолья состоялся традиционный рождественский спектакль, который каждый год показывали княжеские дети. В глубине бальной залы установили кукольный вертеп, украшенный ветками ели, вокруг которого и происходило действо: восхождение Звезды, а затем — явление ангелов и волхвов с дарами. В этот раз в роли ангельского хора выступили мы с Марио и Стефано, исполнив старинные русские и итальянские рождественские песни — а-капелла и в сопровождении струнного ансамбля. Волхвов же играли Гаврила, Павел Иванович и Александр Данилович, который с приклеенной бородой напоминал, скорее, гнома — из-за пока ещё детской внешности и невысокого роста. Даниил Петрович, в чёрной мантии со сверкающими звёздами, изображал Ночь, в кульминации представления вновь подняв под потолок Настеньку — маленького ангелочка со Звездой в руках. В целом, выглядело всё это очень красиво и захватывающе, и Доменика высоко оценила режиссёрскую работу Петра Ивановича, который ещё несколько лет назад создал этот спектакль, сочетающий в себе древние русские традиции и современные барочные новшества, позаимствованные в европейских странах.
Через несколько дней после Рождества, незадолго до Нового года и оперной премьеры, произошло событие, сыгравшее роль в дальнейших отношениях одной из семейных пар, проживающих во дворце. Как-то раз, ранним морозным утром, дворцовые коридоры огласил пронзительный детский плач, который услышала Доменика и, разбудив меня, предложила пойти посмотреть, что происходит. Когда я подошёл к прихожей, то увидел, что в ней собралась прислуга. Протиснувшись сквозь толпу, я увидел на крыльце корзину, в которой лежал закутанный в шерстяные одеяла младенец. Тёмные волосы, тёмно-стальные глаза и сердито сдвинутые бровки домиком вызвали ощущение дежа-вю: ребёнок так напомнил мне новорождённую сестру Таню, когда мы с папой и Олей поехали встречать их с мамой из роддома. Помню, как мы ехали домой на такси, а Таня вопила, как сирена.
— Что здесь происходит?! — послышался громовой голос Петра Ивановича, который тоже вскоре пожаловал, а вслед за ним прибежали перепуганные Данила и Гаврила.
— Аист прилетел, ваша светлость! — как всегда неудачно пошутил я.
— Чьё дитя? Признавайтесь, олухи! — прикрикнул Пётр Иванович на сыновей, больно схватив их за уши.
— Ай! Не знаем, ничего не знаем! Может, ваше, батюшка? — виновато оправдывался Гаврила.
— Сейчас как розгами отхожу за слова дерзкие! Того быть не может, коль скоро я отсутствовал всю весну и лето.
— В мае… было дело, — краснея, ответил Гаврила. — Именины чьи-то справляли… в бане. Собрались я, Данила, Андрей Сурьмин, ещё кто-то, уже не помню. Девок позвали, а дальше — как в тумане.
Да уж, хорошо погуляли! Напились и устроили групповую свалку в бане, Павел Иванович долго с ужасом вспоминал, как он открыл дверь в парилку, а оттуда дружно вывалились в хлам пьяные племяннички и их гости. Что ж, результат не заставил себя ждать.
В общем, исходя из имевшейся на тот момент информации, отцовство установить было невозможно, а ответственность за «мало ли, не нашего» ребёнка брать никто не хотел. Честно, я уже сам был готов, с согласия Доменики, усыновить его, но боялся, что в случае нашего возвращения в будущее, ребёнок останется один. Поэтому я просто молча созерцал происходящее. Неизвестно сколько времени мои достопочтенные предки ругались и пререкались в прихожей, но в какой-то момент на крики прибежала Ефросинья Ивановна, в халате поверх рубашки и ночном чепце. Увидев корзинку с ребёнком, она всплеснула руками:
— Как вам не стыдно! Пока бранитесь, дитятко от холода околеет!
Тут все просто опешили, а Ефросинья, воспользовавшись моментом, вытащила ребёнка из корзины и, бережно прижав к груди, унесла к себе в комнату — показать «киндер-сюрприз» своему благоверному, Марку Николаичу. Тот, к слову, уже выполз из комнаты — в одной рубашке до колена и с кошкой на руках, с недоумением уставившись на супругу с ребёнком.
— Радость-то какая! — воскликнула Ефросинья по-итальянски, показывая «подарок» мужу. — Господь послал нам с тобой дитя!
Через час новоявленный «папаша» ворвался к нам с Доменикой в комнату, прервав наше музыкальное занятие, и восторженно делился впечатлениями о том, как «юная синьорина изволила описаться», хвастаясь мокрым пятном на камзоле.
— Как вы назовёте девочку? — поинтересовался я у Дури.
— О, мы выбрали ей прекрасное имя — Natale, в честь Рождества, — с лучезарной улыбкой ответил Марио.
Так, в первой половине января в нашей большой и дружной семье появилась Наталья Марковна Дурова-Фосфорина, приёмная дочь Ефросиньи Ивановны и Марка Николаевича.
Глава 75. Премьера в домашнем театре и новые интриги
Первого или, по новому стилю, четырнадцатого января должна была состояться долгожданная премьера оперы «Aurora, addormentata nel bosco», поставленная по мотивам сказки Шарля Перро, на музыку маэстро Кассини, на либретто и стихи князей Фосфориных. Спектакль был приурочен к празднованию Нового года и крестин Наташи Дуровой-Фосфориной. Само действо состоялось на сцене усадебного домашнего театра — небольшого квадратного здания с бежево-розоватыми стенами, не примыкающего к главному корпусу и находившегося в глубине парка. Спектакль был давно уже отрепетирован, костюмы сшиты лучшими портными в усадьбе, декорации и машины спроектированы местными ведущими инженерами — мной и Стефано Альджебри, который, надо сказать, не уступал своему брату в области технической механики. Казалось, всё было идеально, если бы не тот ужасный случай.
В один прекрасный день перед премьерой, когда я, устав от репетиций, уединился с Данилой и Гаврилой в предбаннике за стопкой водки, к нам явилась раздосадованная Доменика и, не обращая внимания на остальных, бросилась мне на грудь и заплакала. Князья в ужасе уставились на нас, а я жестом попросил их покинуть помещение — поймут, раз тут такое дело! Но они не поняли и остались наблюдать за семейной драмой.
— В чём дело, любимая? Кто тебя обидел? — обеспокоенно спросил я по-итальянски, продолжая гладить Доменику по спине.
— Алессандро, это ужасно! Я пришла к себе в комнату после урока и… Сандро, Сащья! Струны на моей скрипке вырваны! Вырваны варварски!
— Что?! — вот тут я уже обалдел от ужаса. — Кто это сделал?
— Я не знаю, — всхлипывая, отвечала Доменика. — Кто поднял руку на мою любимую скрипку, на живую душу деревянного инструмента!
— Не расстраивайся. Скрипку мы починим, негодяев накажем. Любимая, не расстраивайся. Сейчас не время для этого, надо готовиться к нашему триумфу.
Да, я долго успокаивал любимую, долго пытался доказать ей, что всё хорошо. Но я сам чувствовал, что — нет, не хорошо. Что-то не то происходило, и я не мог понять, что. Появилось такое же точно ощущение, как тогда в Риме, когда Сильвио начал планомерно и целенаправленно копать под Кассини. Но у него-то был карьерный интерес, а здесь что? И, главное, кто? Кому вдруг пришло в голову начать пакостить Доменике?
— Так в чём дело-то? — наконец поинтересовался Даниил Петрович. — Что у твоей ненаглядной случилось?
— Кто-то скрипку испортил. Выяснять, кто именно, будем после спектакля, — пояснил я.
— Варвары! Такой сладкозвучный инструмент — и нате вам! — вскипел Даниил Петрович. — Найдём негодяя — непременно розгами отходим!
Наступил день премьеры. Не могу передать словами, какой ужас творился за кулисами перед началом спектакля. Все присутствующие «виртуозы» словно с катушек съехали: я сидел в углу в платье Малефисенты и скрипел зубами, а когда явился Стефано и сделал мне комплимент: «Отлично выглядишь! Настоящая фея!» — я просто на него наорал и послал в одно далёкое и глубокое место к кикиморе болотной. Потом, правда, извинился и пообещал, что больше так не буду. Сам Стефано не отставал, крутился перед зеркалом и проверял, какого цвета у него язык, переживая, что мало ли, простыл перед премьерой. Марк Николаич, перенервничав, устроил истерику, вопя, что корсет колется на спине, и грозился выйти на сцену в одной рубашке, а Ефросинья, устав слушать вопли, зарядила ему пощёчину — хорошо, Ирина Фёдоровна, живое воплощение Домостроя, не смотрит! Дури заплакал, а сентиментальная супруга обняла его и принялась жалеть.