Конечно сейчас Изольда понимает, что тогда дело было не в них, а в ней. Ее нервная досада была признаком постоянного протеста против самой ситуации, в которой никто не был виноват. Ее было очень жаль, но и их тоже … Все это понятно, но … и сейчас Изольда себя маленькую понимает и оправдывает. Она озлобилась и была готова бежать от ненавистных родственников куда угодно.
Воскресенье, Иза собирается к подруге, но тетка требует сначала помогать ей «убираться» … «ты здесь живешь, у тебя должны быть какие-то обязанности …». Надо везде протереть пыль. Влажной тряпкой, смоченной в слабом растворе нашатыря. Противно пахнет, тетка, в закрученной вокруг головы, косынке, проверяет, как она окунает тряпку в раствор и насколько правильно выжимает. Это целая наука. Не дай бог с тряпки накапает на туалет, но если слишком будет сухо, то и …толку нет. Как же это мучительно скучно методично отодвигать каждую мелкую вещичку, а потом ставить на место. Флакончики, бутылочки, вазочки, шкатулки, поставцы, коробочки, хрустальные тарелочки, наполненные всякой женской разностью. Изольде всегда казалось, что она так сильно невзлюбила женские косметические и парфюмерные ухищрения именно из-за теткиной «всячины», расставленной на туалете. Каждую хрустальную штучку тоже надо было протереть.
Камера показывает поверхность туалетного столика, сплошь заставленного пузырьками. Она кружит и кружит над этим столиком, Изольда узнает каждый предмет: духи в коробочках, лосьоны с пульверизаторами, щипчики, пинцеты, кисточки, помады и пудры. Теткино лицо с поджатыми губами, скошенные на Изу глаза, зорко наблюдающие на протиркой сокровищ. Собственного лица Изольда не видит, но по экрану разлито, удивительным образом осязаемое, напряжение: теткино, потому что она боится, что Иза что-нибудь разобьет или прольет, и Изино, доходящее до крайней степени раздражения и озлобления, которые ей надо стараться не показать, иначе тетка никуда ее не пустит. Сейчас Изольда понимает, что большую часть времени, проведенного в доме тетки, она ее ненавидела.
Лида вздыхает: надо же, девчонка, совсем еще юная, живет, тая в своем сердце такую вражду к близкому человеку, такую черную злобу. Ненормальное, патологическое, больное чувство, отравившее всю ее жизнь. Изольда смотрит кино и думает об этом же: насколько справедливой была ее жгучая неприязнь к тетке? Насколько она повлияла на ее жизнь? Повлияла, еще как, хотя теперь и неважно, кто из них был виноват. Наверное, тетка, холодная эгоистичная мещанка, неспособная на сильные чувства, хотя … Изольда изо всех сил старалась не думать о ней плохо, не суди — да не судим будешь!
Лида видела, что в Изольдиной душе, как обычно, идет борьба между ее горестными детскими воспоминаниями и благоприобретенным христианством. В детстве все были перед ней виноваты: больная мама, неумный подкаблучник отец, дядя, не взявший ее в свою семью, предавший ее тогда и позже, тетка, да, тетка больше всех была виновата. Надо всех простить, но не очень-то получалось. Кино заставляло ее окунаться в тяжкие воспоминания. Изольде было тошно, тоскливо, мучительно видеть кадры, как будто специально подобранные, чтобы сделать ей больно. Зачем это было надо? Она не понимала, а Лиде как раз все было ясно: цель кино заставить клиента переоценить свою жизнь, увидеть, что многие обстоятельства складывались не в его или ее пользу, но они могут сложиться и по-другому. Поэтому надо рискнуть.
А по экрану снова пробежал маленький мальчик в матроске с сачком в руке. Какая-то дача, мальчик смеется, у него темные глаза и вьющиеся каштановые волосы, довольно длинные. Опять он … Изольда смотрит на ребенка, не отрываясь, ею овладевает отчаяние: она убила этого кудрявого парня, это было ее решение, которое тогда казалось ей единственно правильным, а сейчас … наоборот. Она бы все отдала, чтобы не приходить тем октябрьским ясным утром на третий этаж института акушерства и гинекологии на Пироговке, где ее ждала рекомендованная докторша, знакомая знакомых. Щекочущий укол новокаина и неприятное жужжание кюретки. Над головой яркий свет хирургической лампы, от которой идет тепло, хотя в зале прохладно. Изу бил нервный озноб, это она все еще помнила. Через пару часов разрешили идти домой.
Лиде стало грустно. Интересно, а сколько бы она сама испытала разочарований и горечи, если бы посмотрела фильм про себя. Она поежилась. И хотя она подсознательно ждала, что когда-нибудь она окажется в капсуле в качестве клиентки, сейчас ей казалось, что она не хочет никакой альтернативной жизни. Очень уж это было страшно.
Она уже совсем было собралась от Изольды отключаться, как на экране появились внутренние приделы церкви Рождества Богородицы в Звенигороде. Изольда сразу узнала храм, где ее крестили. Она там с тех пор была всего пару раз. Далеко, да и протоиерей о. Александр, совершивший, как они все говорили, «таинство», чем-то Изольде не нравился. Почему она тогда согласилась официально принять православие, ей и самой сейчас было не совсем понятно. Увлеклась культом девы Марии, лекции с диапозитивами читала отдыхающим в домах отдыха. Подруга подбивала, познакомила с о. Александром, который ей показался умным философом и милым человеком. В храм они с подругой ездили на машине ее мужа с шофером, Изольда надевала черную юбку и белый платок, о. Александр называл подругу Олюшкой, а ее «Иринушкой», потому что крестили ее под именем Ирина. Ну, какая она им «Иринушка»! В этой Иринушке была фальшь и дурновкусие.
В церковь Изольда ходить не полюбила. Дома у нее были иконы, но они вовсе не висели в «красном углу», а стояли перед книгами за стеклом в шкафу, как сувениры. Для Изольды они были произведениями искусства, и она никогда перед ними не молилась. Да, собственно она никак не молилась, не научилась, не привыкла. Вся ее независимая, упрямая, свободолюбивая натура сопротивлялась канонам и уложениям. Если от нее что-то требовали, ей назло не хотелось этого делать. Тут Лида Изольду понимала.
На экране темноватый зал, людей на службе совсем мало, аляповато разрисованный алтарь, в левом притворе торгуют свечками и церковной литературой. Изольде не раз приходило в голову, что Иисус изгонял из храма торгующих, а они торгуют, видно, как тетке-продавщице протягивают деньги. Сейчас она видит сама себя в редкой толпе молящихся, в основном пожилых женщин, послушно выводящих за священником слова молитвы, которую Изольда не знает. Ощущение, что она в храме совершенно лишняя, вдруг овладевает ей. Она здесь Иринушка, старушка богомольная, губами шевелит напоказ, чтобы тетки рядом не заметили, что она молиться не умеет. Не ее это люди, не ее религия, она же еврейка: Изольда Соломоновна, никакая не Иринушка. Изольде хочется выйти из церкви и никогда туда не возвращаться, но «выйти» не получается, вместе с камерой она застревает в этой чуждой ей толпе: мерцание свечей, запах кадила, громкий, зычный голос священника, слегка фальшивящий на высоких нотах. Бабки, гнусаво, тянущие тонкими дрожащими голосами концы каждой фразы.
Изольда, сидящая в капсуле, вселяется в свое тело, ощущает свои усталые ноги, хочется присесть, но нельзя. Сердце предательски ноет за грудиной, голова делается тяжелой. Не дай бог упасть. А главное … мысли: зачем она пришла? Рядом стоит подруга и молится с такой истовостью, какой Изольде-Ирине никогда не достичь. Служба кончится, они усядутся в машину и поедут в Москву. У подруги будет благостно-умиротворенное выражение на лице. Великий пост, они поедут к подруге домой, будут есть «постное», а Изольда станет мечтать о куске жареной свинины в остром соусе. Скорее бы кончилась служба, ноги гудят, стоять на месте делается нестерпимо, но служба не кончается …
Службу-то зачем показали? Дошел ли до Изольды смысл этого тягостного бесконечного стояния в толпе необразованных провинциальных теток? Да, видимо дошел, хотя до конца она пока не может принять жестокую нелицеприятную правду: в крещении ее в православие было много всего: ханжество, желание стать как все, такое ей обычно несвойственное, боязнь одиночества и смерти … предательство родителей и семьи, участие в действиях, которые виделись фальшивыми спектаклями, отсутствие истинной веры … вот почему кино не обошло стороной православие, в котором Изольда, уверенная, что ее не поймут и осудят, очень долго не признавалась родственникам. Лида не могла больше слышать гундосого священника и с трудом подавила в себе импульс немедленно отключиться. Какой длинный фильм про Изольду! Что там еще такое? Что-то совсем недавнее …