Я взглянул на Андрея, стараясь, чтобы глаза мои выражали полное презрение и даже ненависть.
Андрей удивленно пожал плечами и сказал:
— Чу-дак!
И ушел.
Путь к примирению отрезан.
Я уверен, что поступил правильно. Но все же мне было тяжело. Только днем я получил подарок, который немного утешил меня: пришло письмо от отца. Это был ответ на то письмо, которое я послал ему в первый день нашего приезда в лагерь. Но почему он так долго не отвечал мне?
Я быстро разорвал конверт и прочел вот что:
«Дорогой Саша! Ты просишь меня ответить, верно ли действует ваш старший вожатый Сергей Сергеич.
Я нарочно так долго не отвечал на твое письмо. Мне не хотелось, Саша, подсказывать тебе ответ на тот вопрос, на который ты сам, мне кажется, должен был правильно ответить. Я хочу, чтобы ты научился правильно разбираться в событиях и главное — в людях! Это очень пригодится тебе в жизни. Думаю, что в Сергее Сергеиче ты уже сам успел разобраться, и поэтому ни в чем не буду тебя убеждать. Скажу только, что он работает в нашем заводском комитете, а в комитет мы кого попало не выбираем.
Коротко расскажу тебе о домашних делах. Через два месяца — твой день рождения. Но мама уже сейчас купила подарок. Она спрятала его и хочет сделать тебе сюрприз. Но я все же, чтобы порадовать тебя, под большим секретом выдам мамину тайну.
Ты написал нам, что у твоего товарища по лагерю есть фотоаппарат «Пионер». Мама прочла письмо и сердито сказала: «Всегда ему нравится то, что есть у других. Наверное, уж целыми днями смотрит на этот аппарат, как маленький. Как будто это предмет первой необходимости. Обойдется пока и без аппарата!» И в тот же день вечером мама принесла домой фотоаппарат. И, конечно, уверяла меня, что последний раз в жизни выполняет твои капризы. А я тоже задумал купить тебе кое-что, но только сделаю это накануне дня рождения, чтобы меня никто не мог выдать.
Ну, Сашенька, я кончаю. Хочу увидеть тебя дома здоровым, сильным, загорелым! Мама и я крепко целуем тебя, а Галя, кроме того, просит передать, что она хорошо помнит о вашем споре. Она ждет от тебя каких-то доказательств. Что это за споры и что за доказательства — она мне не сказала. Ждем тебя с нетерпением. Твой папа».
Я очень обрадовался папиному письму, хоть мне уже совсем не нужно было знать его мнение о Сергее Сергеиче.
Мне вдруг очень захотелось увидеть маму, и папу, и даже Галку.
Мне было очень, просто до слез жалко самого себя. Даже мамин подарок не обрадовал. Я с удовольствием променял бы его на примирение с Андреем.
И, кажется, впервые мне захотелось домой. «Вот сейчас соберу вещи и удеру в Москву! — подумал я. — Тогда все узнают!» А что именно все узнают? Нет, это, конечно, глупо. Но куда же пойти? Все ребята на спортивных соревнованиях, и никому нет до меня дела…
А Павка? Как же я забыл о нем? Ну конечно, надо сейчас же пойти к Павке и все рассказать ему!
4 августа
Пусть Галка думает обо мне и о моей воле все, что захочет, но, честное слово, сегодня в лагере не произошло ничего особенного, если не считать того, что у нас был проведен «День песни».
Катя снова заставила меня петь в хоре. И снова я прятал свой рот за чужие спины.
Но вскоре меня вообще выгнали из хора, потому что сказали, что я самые веселые песни пою загробным голосом. А каким же голосом я могу петь, если мы еще до сих пор не помирились с Андреем!
…Решил все же записать еще кое-что, рассказать про успехи Смелого.
В последние дни мы учили Смелого бегать с донесениями уже не на короткое, а на большое расстояние.
Я засовываю под ошейник «важное донесение» и, пристально глядя в глаза Смелому, внушаю ему, как гипнотизер:
— Смелый, беги в санаторий! Беги к Павке!
Эту фразу я говорю несколько раз, а потом, сорвавшись с места, стремглав бегу в санаторий. Смелый бежит рядом до Павкиной постели. Павка вынимает «донесение». И тут же мы оба награждаем Смелого за верную службу: он получает кусочек жареного мяса. Потом мы таким же манером отправляем Смелого обратно в лагерь. Это повторяется много раз. Зинка даже говорит, что я «издеваюсь над собакой». Но на самом деле я вовсе не издеваюсь — я воспитываю Смелого, как настоящую служебную собаку. И я уже кое-чего добился.
Сегодня днем, когда я опять сказал заветную фразу: «Смелый, беги в санаторий! Беги к Павке!» — пес, не дожидаясь меня, бросился вперед, а я остался на месте. Увидев, что я не бегу с ним рядом, Смелый не остановился, а продолжал мчаться к санаторию.
Профессор сказал, что у пса уже выработался условный рефлекс. Вполне может быть.
Капитан, Мастер и я — все мы прыгали от радости. На этот раз в донесении, которое лежало под веревочным ошейником, было написано: «Павка! Отправляю Смелого в первый самостоятельный рейс. Напиши мне тоже что-нибудь. Саша».
![Тридцать один день i_009.png](https://litlife.club/books/315237/read/images/i_009.png)
Мы с нетерпением ждали возвращения нашего четвероногого гонца. Казалось, что минуты тянутся очень медленно. Мы впились глазами в широкую немощеную дорогу. Проходившие мимо ребята с удивлением смотрели на нас, но мы не обращали на них никакого внимания.
«Найдет ли Смелый дорогу? Не заблудится ли он?» — думал я.
Вдруг на дороге показалось облачко пыли. Облачко приближалось к нам. Прошли какие-нибудь секунды, и вот мы увидели Смелого. Сухая серая пыль вздымалась из-под его быстрых ног. И сам он был весь такой же серый.
— Милый мой! Милый!.. — шептал я.
— Вот это дело! — произнес Мастер.
С какой нежностью я гладил пса, с какой радостью кормил его!
Под ошейником была засунута бумажка, свернутая в трубочку. Мне показалось, что в этой бумажке должно быть написано в самом деле что-то серьезное, очень важное для нас всех. Я развернул бумажку и прочел: «Саша, помирился ли ты с Андреем? Ответь мне. Павка».
У меня сразу испортилось настроение.
— Прочти вслух! Что там написано? — нетерпеливо кричали ребята.
— Ничего особенного, — ответил я и разорвал бумажку.
— Давайте пошлем Смелого еще раз, — предложил Капитан.
Но на этот раз я сам повторил Зинкины слова: «Хватит издеваться над собакой. Пусть отдохнет». И больше в этот день не посылал Смелого к Павке.
5 августа
Сегодня, когда я пришел к Павке, он на меня так пристально взглянул и спрашивает:
— С Андреем помирился?
— Да не помирюсь я с ним никогда! Это уже решено. Мы с ним на всю жизнь поссорились, понимаешь! И не уговаривай ты меня!
— А у нас здесь кричать не положено, — раздался вдруг сзади спокойный и в то же время строгий голос. — Ты что это разгорячился?
Я повернул голову — и увидел женщину в белом халате, белой косынке и с очень-очень усталым лицом. Я даже вскочил со стула: мне показалось, что женщина хочет поскорей добраться до него, чтобы сесть и отдохнуть.
— Это наша старшая сестра Марфа Никитична, — сказал Павка. — А это…
— Это Саша Васильков, — улыбнулась старшая сестра. — Я уж сама догадалась…
Она как-то очень странно улыбнулась: улыбались морщинки на ее лице, улыбался рот, а глаза оставались печальными.
— Мне Паша много рассказывал о тебе, — сказала Марфа Никитична. — Я сейчас не буду мешать вашей беседе. Только не кричи, пожалуйста, Саша. Ладно? Это ребятам вредно. Да и вообще повышать голос без надобности ни к чему.
Она ушла. А я тихо сказал Павке:
— Какое у нее лицо грустное!
— Еще бы! Сына она все ждет. А он уехал и долго-долго не возвращается.
— А куда уехал-то?
— Опять ты — «куда»! Она же мне не рассказывала. Я так думаю, какая-нибудь секретная командировка. Бывают такие. Я где-то читал, вот не помню только где именно: названия книг у меня тут же из головы вылетают… Но зато она мне его тетрадку дала почитать. Со всякими записями. Там он, между прочим, и про нее пишет. Хочешь почитать?