А так, вы посмотрите, какие веселые улыбки расцвели в это прекрасное весеннее утро на лицах обычно серьезных, занятых ежечасно нелегким трудом хуторянок. Как преобразились эти лица: помолодели, похорошели, зарумянились. Словно кто–то невидимый, очень добрый, умыл их в свою очередь жертвенным молоком и разгладил ласковыми пальцами преждевременные скорбные морщинки — следствие постоянной заботы о насущном куске хлеба. Даже у старух сегодня какой–то неземной радостью светятся их давно уже подернутые дымкой равнодушия глаза.
— Цоппай! О, Цоппай! — выкрикивают хором женщины, следуя за крестообразным чучелом, сооруженным из палок и старого платья, которое несут «за руки» Даки Андиева и ее подруга Фатима.
Вот толпа приближается к очередному двору. Из сакли выходит хозяйка с двумя ведрами воды, одета она чисто, но более чем просто. Эта несвойственная женскому полу скромность в праздничных нарядах станет понятной тотчас, как только участницы процессии схватят ведра и бесцеремонно окатят водой самое хозяйку и всех остальных, кто подвернется под руку. Визг, хохот, крики. Сопровождающие взрослых ребятишки прямо–таки стонут от восторга. Сверкают на солнце радужные брызги. Сверкают белозубые улыбки. Сверкают опьяненные безудержным весельем глаза молодых и пожилых проказниц. Сегодня — Цоппай! В этот день не только разрешено, но и положено смеяться, петь, кричать и как можно усерднее обливать водой друг друга. На счастье. В сторонке под плетнем сидит Дудар Плиев с подростками. О чем–то им оживленно рассказывает. Он исподтишка оглядывает приближающуюся толпу. Еще есть время спрятаться, но парень делает вид, что зазевался: пусть обольют его водой. Тем более, что готовится совершить этот освежающий акт его кареглазая Надеж вместе с красавицей Сона Андиевой.
А девчата и рады стараться: с хохотом, с криками опрокидывают полные ведра на молодецкую голову. До чего же приятно хоть раз в году выплеснуть вместе с водой накопленную веками обиду, на это деспотичное, самодовольное существо — мужчину.
Тем временем удостоенная внимания карнавальной процессии хозяйка дома в ответ на прохладительный душ выносит из кабица и высыпает в общий мешок чашку муки, ячменя или проса. Ведь надо же из чего–то сварить пиво и брагу, а также приготовить пищу для праздничного пира.
* * *
Прошло несколько дней. В пятницу собрались женщины на лужайке, буйно поросшей спорышем и ромашкой. Каждая хозяйка принесла и положила на разостланные по траве скатерти — три уалибаха, три пышки, вареного петуха, бутылку или графин пива.
Чинно расселись вокруг импровизированного стола. Малыши, словно пронырливые воробьи, уставились жгучими глазенками на вкусные вещи и ждут удобного момента, чтобы незаметно от взрослых стянуть кусок пышного пирога.
Старшая стола, наполнив стакан, предложила тост:.
— О боже, золотой Илья! Тебе мы молимся. Дай нам дождей, чтобы хлебом и скотом были богаты мы. Кто горд своим хлебом и скотом и кто, будучи здоровым, ел их на свадьбах и кувдах, того сделай нашим товарищем.
— Оммен!
Выпили. Закусили. Сунули малолетним участникам торжества по куску пирога и курятины. Теперь можно обратить внимание и на мужей. Сидят, бедняги, в сторонке, строгают палочки — до того заняты важным делом, что даже не замечают пирующих жен.
Послали на мужской курган представительниц, с графинами араки и двумя вареными петухами в руках. Поклонились представительницы, попросили суровых супругов:
— Скажите «оммен» нашей жертве.
Мужчины приняли дар, словно одолжение сделали: на что не пойдешь ради всеобщего блага? Пропустили рог по кругу — повеселели лица, окрепли голоса. Пропустили по второму — послышались шутки, смех, двусмысленные реплики в женскую сторону. Хорошее, конечно, дело затеяли бабы. Но разве сравниться им в принесении жертвы с мужчинами? Подумаешь, покапали молоком на святое место да по стаканчику пива выпили. Хе! Разве ж это жертва? Вот когда мужчины станут жертвовать, так небу, станет жарко, и у святого Уацилла со лба ручьем польется пот на землю. Пожалуй, пора уже резать жертвенного быка для пира. Вот он стоит около людей, весь обвешанный пестрыми лентами. Не боится, шельмец, никого — привык. Еще бы! Никому не разрешается обижать священную, купленную на общественные деньги скотину.
Пора, пора делать каукувд. Нельзя надеяться на одних женщин. Да и арака выдохнуться может. Попробует такой араки Уацилла, плюнет и скажет: «Черта вам лысого, а не дождя».
Тем временем женщины кончили пировать и, отослав с детьми домой посуду, направились к колодцу.
Там хорошенько облили друг дружку водой, а кое-кого искупали прямо в колоде, из которой пьет домашний скот. Легкая тень пробежала по земле — это солнце спряталось за облачко. «Бог принял нашу молитву, будет дождь», — облегченно вздохнули женщины и, мокрые, разошлись по домам.
Давненько уже не было у Даки такого хорошего настроения. От выпитого пива хотелось смеяться и шалить, словно она не мать семерых детей, а шестнадцатилетняя проказница-ласточка, как ласково ее называл в те благословенные времена Данел.
— Знаешь что, Фатима, — шепнула она подруге, с которой вместе возвращалась с праздничного гулянья, — зайдем в мою саклю, У меня в бочонке осталось немного пива — очень вкусное. Посидим, поговорим. Наши мужчины губы аракой помазали — теперь будут горло драть на кургане до утра. А мне не хочется в такой день одной оставаться. Пойдем, а?
Фатима согласилась: всех дел не переделаешь, надо дать отдохнуть рукам хоть на праздник.
В сакле Андиевых — ни души. Даже маленького Казбека нет в люльке. Видно, утащила с собой на улицу оставленная дома за няньку двенадцатилетняя Вера. Ну что ж, тем лучше: никто не будет мешать задушевным разговорам подруг.
Женщины поставили на нары фынг, водрузили на него корчажку с пивом, уселись поудобнее и... не заметили, как высохли на них, облитые у колодца платья, как спряталось за горизонтом солнце и как пришла с пастбища корова.
Когда, наплясавшись на игрище, Сона вечером вернулась домой, то увидела мать крепко спящей на нарах. Она убрала фынг и пустую корчажку, накрыла подгулявшую родительницу лоскутным одеялом. «Спи, нана, — с нежностью подумала при этом, — когда вернется отец, я разбужу тебя» [50]. Затем, подоив корову и накормив прибежавших с улицы малышей, уложила их спать и сама, не раздеваясь, прилегла рядом с матерью — не проспать бы возвращение отца.
Грустно турчал сверчок под нарами. С окраины хутора доносился пьяный гомон мужчин. На сердце почему–то было тревожно. Неужели оттого, что Микал весь вечер не спускал с нее пронзительного взгляда, а рядом с ним вертелся этот одноглазый страшный Гапо с сабельным шрамом через все лицо и с нахальной ухмылкой на толстых губах. Удивительные истории рассказывают про него. Будто он абрек, но ни разу еще не попался стражникам — такой ловкий и удачливый. Никто не знает, чей он родом, где живут его близкие. Похоже, что близкие у него везде: в Осетии и Кабарде, на Ставропольщине и в Чечне. Если у вас пропал бычок, лучше всего узнать о его судьбе через вездесущего Гапо. Если Гапо не знает — никто не знает, и тогда лучше всего утешиться мыслью, что злосчастное животное провалилось, по всей видимости, под землю. Однажды у Афанасия Габуева пропало двенадцать голов скота. Целое стадо! Три дня искал пропажу хозяин, на четвертый обратился к Гапо: «Поищи ты, пожалуйста».
Поехал Гапо по своим дальним «близким». Вначале в Кабарду заглянул, потом в Чечню. Вернувшись, сказал Афанасию: «Завтра утром забери свой скот возле Невольки [51] у Графского хутора. Только прости: белого бычка не будет, не уберегли», — и, разведя руками, откровенно расхохотался.
Сона зябко пожимает плечами: почему так часто взглядывал на нее Микалов дружок? Может быть, задумали нехорошее дело? А вдруг Микал решил надругаться над нею, как тогда возле колодца? От такой мысли по телу добежали мурашки. С гулко бьющимся сердцем встала, вышла в сенцы, проверила засов в двери: дубовая палка прочно сидит в железных скобах. Вернулась в хадзар. Посмотрела в окошко: на дворе темно — глаз выколи. Снова легла возле матери. Попробовала думать о чем–либо веселом. Улыбнулась в темноту, вспомнив, как Степан учил ее писать по-русски. «Я люблю маму», — прошептала заученную на прошлом уроке фразу. Ох-хай! Как трудно выговаривать чужие слова — язык поломать можно. Говорили бы все просто, по-человечески, и она произнесла эту фразу по-осетински. Сона вздохнула, повернулась на другой бок. Конечно, она очень любит маму и отца тоже, и всех своих сестренок и маленького братца — они родные. А вот почему она любит, этого сероглазого чужака, и сама толком не знает. Просто любит — и все. Она обязательно научится писать по-русски и, когда выйдет за него замуж, то будет ему шептать эти хоть и некрасивые, но все же ласковые слова «Я люблю маму». Нет, не «маму», а как это по-русски? «Ты»? Нет. «Твоя»? Тоже не так. Ах да... «Тебя». «Я люблю тебя, Степан».