Но тут он заметил еще группку людей, приближающихся с противоположной стороны. Рука его в правом кармане напряглась, когда он узнал это худое лицо с зачесанными назад седыми волосами и очки в поблескивающей стальной оправе на курносом носу. Джон Джексон вместе со своими сопровождающими вошел с бокового входа. Это было сделано явно для того, чтобы избежать встречи с враждебно настроенной толпой, собравшейся перед главным входом собора. Келлер стоял у колонны, с которой свешивалась фигура какого-то готского святого, застывшего в вечном парении над землей. Из угла, где стояла эта колонна, Келлеру был виден пышный трон, где во время мессы будет сидеть Регацци. Он видел, как Джексон раскланивается направо и налево. Его рот фанатика немного кривился в улыбке. У него была манера нервно поджимать нижнюю губу. На экране телевизора это не так заметно, как сейчас.
Келлер прикинул, что расстояние до Джексона не более пяти метров. Но угол прицела очень неудобный. Потребуется много времени, чтобы поймать цель на мушку с уверенностью, что пуля пробьет ему лоб и вонзится в мозг.
Раздался мощный органный аккорд. Под потолком собора поплыла торжественная мелодия. Все встали. Словно отдаленный рокот грома прокатился по собору. Келлер обернулся. Позади него в конце бокового прохода дверь из апартаментов кардинала открылась. Кардинал со свитой вошел в собор. Хор запел вступительный гимн торжественной мессы.
— Который час? — в третий раз задавал Кинг один и тот же вопрос в течение, как ему казалось, последнего часа.
— Час, когда вы начнете честное признание, мистер Кинг.
С ним разговаривали очень вежливо и корректно. Их было трое — обычное количество следователей для этой стадии допроса. Двое спрашивали, один вел протокол. Все среднего возраста. Главный следователь был похож на профессора колледжа: спокойный, с седеющими, довольно длинными волосами. Он снял свой пиджак, и это было единственной передышкой в допросе, который длился всю ночь без остановки. Грубости по отношению к Кингу не допускали. Он, как человек опытный, понимал, что на такой ранней стадии этого можно не опасаться. Но все равно ему было страшно, пока его спускали в лифте и вели по пустынным коридорам, освещенным лампами дневного света.
Допрос начался вежливо, бесстрастно, словно Кинг не представлял для них никакого интереса и все это скоро кончится. Он отвечал на вопросы, исходя из своей вымышленной биографии. И в течение девятнадцати часов не отступил от этой версии ни на шаг. Он валился от усталости, голова раскалывалась от усилий сосредоточиться, и это при том, что пока они не прибегали к жестким мерам.
Кишу дали стул, но он был очень неудобным, и у него болели ягодицы и затекли ноги. Ему предложили кофе, но он отказался.
— Не бойтесь, в него ничего не подсыпано, мистер Кинг, — насмешливо сказал главный следователь. — Мы такими методами не действуем.
Он взял чашку Кинга и отпил из нее глоток. В конце концов Кинг выпил кофе, в котором сейчас он так нуждался. Он не ощущал страха, потому что был человеком смелым, а к обстоятельствам, в которых оказался, готовился в течение многих лет. И все же он был потрясен больше, чем следовало бы. Спасение казалось таким близким, а возможность попасться становилась все менее и мене вероятной, и он уже начал думать, что этого никогда не случится. Но все-таки случилось. Оставался час до отъезда, когда его арестовали. Он все еще не понял, как они вышли на него. Ни о Бейруте, ни о Хантли Камероне пока не заикались. Все, чего они добивались, — это признания, что он не Эдди Кинг. Но такое признание грозило ему опасными последствиями, потому что лишало надежного прикрытия. Но, с другой стороны, его упорство оттягивало время, давая возможность нанести им решительный удар. Об убийстве, которое должно совершиться этим утром, они ничего не знали. А сейчас уже, наверное, утро. Часы у него отобрали, и здесь, в подвале, он не мог сориентироваться, который час, и поэтому без конца задавал один и тот же вопрос.
— Вас что-то очень интересует время, мистер Кинг, — приступил к допросу второй следователь, давая передохнуть главному. — Но у нас время не имеет никакого значения. Вы можете застрять здесь на несколько дней, если будете упрямиться. На недели. Вы скоро не сможете сидеть на этом стуле, а кроватей у нас нет.
— Я хочу встретиться со своим адвокатом, — снова повторил Кинг. Он продолжал настаивать на этом, потому что так повел бы себя ни в чем не повинный человек. Он не надеялся, что убедит их. Они знают о нем уже достаточно и будут продолжать допрос, пока он не сдастся. Ни бить, ни применять какие-то наркотические средства они не станут. Просто не дадут ему спать, пока не доведут до галлюцинаций и полного изнеможения. А потом, дав восстановить минимум сил, растолкают и снова будут допрашивать. Но ему и не нужно сопротивляться до бесконечности. Надо только продержаться, пока он не убедится, что Регацци убит и политический заговор, имеющий целью приход в Белый дом Джона Джексона, на пути к осуществлению.
Вот тогда он им кое-что расскажет о себе, ровно столько, чтобы вырваться из подвала. Он имел право выдать нескольких второстепенных агентов, которыми можно пожертвовать и которые не могли бы ничего рассказать в случае их ареста. Кинг не возражал, чтобы его судили как советского агента, руководившего советской шпионской сетью под прикрытием журнала. Ему дадут двадцать — тридцать лет, но задолго до этого уже будут вестись переговоры о его освобождении в рамках обычного в таких случаях обмена. КГБ никогда не покидал в беде своих крупнейших агентов. Им было обещано, что их не оставят отбывать свой срок в капиталистических тюрьмах, и КГБ с помощью шантажа, похищений и обмена всегда сдерживал свое слово. Но если станет известно о его причастности к убийству Регацци, тогда не только его план потерпит полный крах, — ибо слух об иностранном заговоре отвлечет общественное внимание от тщательно подготовленных улик против Хантли и Демократической партии, — но и самому Кингу вынесут смертный приговор. Даже Розенбергов не смогли спасти.